Когда я вошел в «Пальма-клуб», Дороти и Квинн сидели в баре. Они не заметили меня, пока я не подошел вплотную к Дороти и не сказал:

— Здорово, ребята.

Одежду Дороти со времени нашей последней встречи так и не сменила. Она посмотрела на меня, на Квинна и покраснела:

— Так значит, вы ему все рассказали.

— Девочка в дурном настроении, — весело сказал Квинн. — Эти акции я тебе достал. Надо бы еще подкупить, а пить что будешь?

— Как обычно. Ты замечательная гостья — исчезаешь, ни слова не сказав.

Дороти вновь посмотрела на меня. Царапины у нее на лице утратили яркость, синяк был еле заметен, и рот уже не такой распухший.

— А я-то вам верила! — произнесла она и, похоже, приготовилась разрыдаться.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Вы знаете что. Даже когда вы на обед к мамаше отправились, я все еще верила.

— А почему бы и нет?

Квинн сказал:

— Она весь день дуется. Не подзуживай ее. — Он накрыл ее ладонь своей, — Ну-ну, милая, не надо…

— Замолчите, пожалуйста! — Она отдернула руку. — Вы прекрасно знаете, что я хочу сказать, — заявила она мне. — Вы с Норой — вы из меня посмешище перед мамочкой сделали и…

Я начал понимать, что произошло.

— Это она тебе сказала, и ты поверила? За двадцать лет так и не выучилась ее вракам не верить? Она, конечно же, позвонила тебе, когда мы уехали, мы с ней разругались и особенно там не стали засиживаться.

Она повесила голову и произнесла тихо и печально:

— Ну я и дура! Слушайте, пойдемте сейчас же к Норе, Мне надо перед ней извиниться. Я такая идиотка! Поделом мне, если она никогда…

— Конечно. У нас еще уйма времени. Давайте сначала выпьем.

Квинн сказал:

— Братец Чарльз, позвольте пожать вам руку. Вы вернули свет солнца в жизнь нашей маленькой крошки и радость… — Он осушил стакан. — Давайте пойдем к Норе. Выпивка там не хуже, а обходится дешевле — то есть нам.

— Почему бы вам не остаться здесь? — спросила она. Он рассмеялся и замотал головой:

— Ну уж нет. Если вы так хотите, то, может быть, Ник останется, но я иду с вами. Весь день я терпел ваше гнусное настроение и теперь твердо намерен купаться в лучах солнца.

Когда мы вошли в «Нормандию», у Норы сидел Гилберт Винант. Он поцеловал сестру, пожал руки мне и, будучи представленным, Гаррисону Квинну.

Дороти немедленно принялась долго, искренне и путано извиняться перед Норой.

Нора сказала:

— Перестань. Нечего мне прощать. Если Ник тебе сказал, что я обиделась или разозлилась или еще что-то в этом роде, значит, он просто заврался, как истинный грек. Давай-ка пальто.

Квинн включил радио. Удар гонга ознаменовал ровно пять часов тридцать одну минуту с четвертью по местному времени.

Нора сказала Квинну:

— Изобрази бармена, ты же знаешь, где что лежит, — и пошла за мной в ванную. — Где ты ее отыскал?

— В кабаке. Что здесь Гилберт делает?

— Сказал, что пришел за ней. Она не ночевала дома, и он решил, что она еще здесь. — Она усмехнулась. — Однако, не застав ее, он ничуть не удивился. Сказал, что она все время куда-то исчезает, что у нее дромомания[2], вызванная помешательством на почве отношений с матерью, и что это очень интересно. Еще сослался на какого-то Штекеля, будто люди, которые этим страдают, обычно склонны и к импульсивной клептомании, и сказал, что он специально оставляет на виду всякие вещи — хочет посмотреть, не украдет ли она. Пока что, однако, ничего не украла, насколько он мог заметить.

— Хороший мальчик. А про отца он ничего не говорил?

— Нет.

— Должно быть, еще не слышал. Винант пытался покончить с собой в Аллентауне. Гилд и Маколей поехали к нему. Не знаю, говорить детям или нет. Интересно, визит Гилберта — не дело ли рук Мими?

— Не думаю, но если ты…

— Да нет, сам себе вопрос задаю, — сказал я. — Давно он здесь?

— Около часа. Странный парень. Изучает китайский, пишет книгу о Знании и Вере, только не по-китайски. И еще он очень любит Джека Оки.

— Я тоже. Ты вдрызг?

— Не очень.

Когда мы вернулись в гостиную, Дороти и Квинн танцевали под «Эди — это леди».

Гилберт отложил журнал, который просматривал, и вежливо сказал, что искренне надеется на мое скорейшее выздоровление.

Я сказал, что выздоровление идет нормально.

— Я никогда не был ранен, то есть по-настоящему ранен, — продолжал он. — Конечно, я пытался сам себя поранить, но это совсем не то. Мне просто становилось как-то неловко, я раздражался и сильно потел.

— Так оно и бывает.

— Неужели? Я-то думал, что это как-то… как-то интереснее. — Он придвинулся ко мне чуть ближе. — Как раз таких вещей я и не знаю. Я так ужасно молод, что мне не довелось… Мистер Чарльз, если вы слишком заняты или не хотите, так и скажите, но мне очень, очень хотелось бы, чтобы вы мне как-нибудь позволили поговорить с вами, когда вокруг не будет столько народу и никто не станет нам мешать. Я у вас о стольком расспросить хочу — о таком, чего мне никто другой, наверное, сказать не сможет и…

— Не уверен, что справлюсь, — сказал я, — но рад буду попробовать, в любое время.

— Вы действительно не против? Это не просто из вежливости?

— Нет, я серьезно. Только не уверен, что не разочарую тебя. Зависит от того, что именно ты хочешь знать.

— Например, про каннибализм, — сказал он. — Я не имею в виду Африку или там Новую Гвинею, а скажем, в Соединенных Штатах. У нас он часто встречается?

— Сейчас, пожалуй, нет. Не доводилось слышать.

— А раньше, значит, было?

— Не знаю, много ли, но иногда случалось, в те времена, когда страна была еще не полностью заселена. Подожди-ка минутку, вот тебе пример. — Я подошел к книжной полке и снял том «Знаменитых уголовных процессов в Америке» Дьюка, который Нора присмотрела у букиниста, нашел нужное место и дал ему. — Это всего три-четыре страницы.

Пока Гилберт все это читал, я налил себе. Дороти бросила танцевать и присоединилась ко мне.

— Он вам нравится? — спросила она, кивком указывая на Квинна.

— Он приличный человек.

— Может быть, только иногда он такой ужасно глупый. Вы меня не спросили, где я ночь провела. Вам безразлично?

— Это не мое дело.

— Но я кое-что для вас узнала.

— Что же?

— Я была у тети Алисы. У нее не все дома, но она ужасно милая. Она мне сказала, что получила от отца письмо и он предостерегает ее от мамы.

— Предостерегает как? Что именно он пишет?

— Я не видела. Тетя Алиса зла на него уже несколько лет, и письмо она порвала. Она говорит, что он сделался коммунистом, а она точно знает, что Джулию Вулф убили коммунисты, и что они в конце концов и его убьют. Все дело в том, что они выдали какие-то секреты.

— О Боже! — сказал я.

— Ну я-то не виновата. Я вам просто передаю то, что сказали мне. Я же говорила, у нее с головой не в порядке.

— Она что, сказала тебе, что вся эта чушь была в письме?

Дороти покачала головой:

— Нет. Она только сказала, что там было предостережение. Насколько я помню, он будто бы написал ей, чтобы не верила маме ни при каких обстоятельствах и чтобы не верила никому, кто с нею связан, то есть никому из нас, я так понимаю.

— Постарайся вспомнить еще что-нибудь.

— А это все. Она мне больше ничего не сказала.

— Откуда пришло письмо? — спросил я.

— Она не знает, помнит только, что пришло авиапочтой. Говорит, что это ее нисколько не интересует.

— А что она об этом думает? То есть всерьез ли восприняла предостережение?

— Она сказала, что он опасный радикал, именно так и сказала, что ее не интересует его мнение.

— А по-твоему, это серьезно?

Она долго смотрела на меня, потом облизнула губы и сказала:

— Я думаю, что он…

К нам подошел Гилберт с книгой в руке. Похоже история, которую я ему подсунул, его разочаровала.

— Очень интересно, — сказал он, — но, понимаете, это ведь случай не патологический. — Он обнял сестру за талию. — В той или иной степени стоял вопрос о спасении от голода.

— Нет, конечно, только если ты хочешь именно так все повернуть, — сказал я.

— О чем это вы? — спросила Дороти.

— О случае из книги, — ответил Гилберт.

— Расскажи ему про письмо, которое тетя получила, — сказал я Дороти.

Она рассказала.

Выслушав все, он раздраженно поморщился.

— Это же глупо. Мама нисколько не опасна. Просто у нее заторможенное развитие. У большинства из нас есть сформировавшиеся этические и моральные представления и все такое в том же духе, а мама до них просто не доросла. — Он нахмурился и с глубокомысленным видом внес поправку: — То есть она может быть опасной, но это все равно что ребенок, играющий со спичками.

Нора танцевала с Квинном.

— А об отце ты что думаешь? — спросил я.

Гилберт пожал плечами:

— Я его не видел с самого детства. Насчет него у меня есть одна теория, но это в основном догадки. Главное… главное, знать бы наверняка — импотент он или нет?

Я сказал:

— Сегодня в Аллентауне он пытался покончить с собой.

— Нет! — Дороти вскрикнула так пронзительно, что Квинн с Норой прекратили танцевать, а она сама повернулась, резко подалась к брату и не менее резко спросила:

— Где Крис?

Гилберт посмотрел на нее, потом на меня, потом снова на нее.

— Не будь дурой, — холодно произнес он. — Он с этой девицей, с этой Фентон.

Не похоже было, чтобы она ему поверила.

Я спросил:

— Кто-нибудь из вас видел когда-нибудь этого Виктора Роузуотера, у которого с отцом были неприятности в ту пору, когда мы с вами познакомились?

Дороти покачала головой. Гилберт сказал:

— Нет. А что?

— Да так, мысль одна. Я тоже его никогда не видел, но мне дали его описание. Так вот, под это описание, с очень небольшими изменениями, вполне подходит ваш Крис Йоргенсен.