В такси Нора спросила:

— Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь?

— Уверен.

— И что это не будет для тебя слишком тяжело?

— Да, я здоров. Как тебе рассказ девчонки? Она засмеялась.

— Ты-то ей, конечно, не поверил?

— Боже сохрани, — по крайней мере, пока еще не поверил.

— Конечно, ты в таких вещах понимаешь больше, чем я, — сказала она, — только мне кажется, что она все-таки старалась сказать правду.

— У тех, кто старается, и выходит самое вранье. Говорить правду ведь очень трудно, особенно если такой привычки нет.

— Разумеется, мистер Чарльз, вы величайший знаток человеческой природы. Разве нет? Как-нибудь обязательно расскажи мне о своем детективном прошлом.

Я сказал:

— Купить пушку в кабаке за двенадцать… Может быть, конечно, но…

Пару кварталов мы проехали молча. Потом Нора спросила:

— Что же ты все-таки против нее имеешь?

— Папаша у нее ненормальный. Вот ей и взбрело в голову, что и она сама тоже.

— Откуда ты знаешь?

— Ты спросила. Я и отвечаю.

— То есть ты точно не знаешь?

— То есть вот что я имею против. — Не знаю, действительно ли Винант сумасшедший, не могу сказать, унаследовала ли она это. Но ей кажется, что на оба эти вопроса следует утвердительный ответ. Оттого-то она и чудит.

Когда мы остановились перед жилым домом под названием «Кортленд», она сказала:

— Это ужасно, Ник. Кто-то должен…

Я ответил, что не знаю, возможно, Дороти и сказала правду, но это так же вероятно, как то, что сейчас она  шьет платьице для Асты.

Внизу мы попросили сообщить Йоргенсенам о нашем прибытии, и, после некоторой заминки, нам было позволено подняться. Когда мы вышли из лифта, в коридоре нас встретила Мими — встретила с распростертыми объятиями и потоком слов.

— Проклятые газеты! Я чуть с ума не сошла от всего этого вздора, будто вы на пороге смерти. Я два раза звонила, но меня не захотели соединить с вашим номером и о вашем состоянии тоже ничего не сказали. — Она держала меня за руки. — Я так рада, Ник, что это все неправда, и пусть даже из-за этого вам придется удовольствоваться нашим скромным-прескромным обедом. Естественно, я вас не ждала, и… Но как вы бледны! Вам и вправду досталось.

— Не очень, — сказал я. — Пулей бок оцарапало, но все это пустяки.

— И, несмотря на все, вы пришли к обеду! Это очень мило, но боюсь, что и глупо тоже. — Она обратилась к Норе: — Вы уверены, что было разумно позволить ему…

— Я не уверена, — сказала Нора, — но он сам пожелал прийти.

— Мужчины такие идиоты! — сказала Мими и слегка приобняла меня. — Они либо делают из мухи слона, либо не обращают внимания на то, что может… Однако заходите. Позвольте, помогу вам.

— Да ничего, не надо, — заверил я, но она настойчиво довела меня до кресла и усадила туда, обложив полдюжиной подушек.

Вошел Йоргенсен, пожал мне руку и сообщил, что рад видеть меня более живым, чем о том сообщают в прессе. Он склонился над Нориной рукой:

— Нижайше прошу прощения еще на одну минутку, я только закончу приготовление коктейлей. — Он вышел.

Мими сказала:

— Не знаю, где Дорри. Наверное, ушла куда-нибудь и дуется. У вас ведь нет детей?

— Нет, — сказала Нора.

— Многого же вы лишены, хотя иногда дети — сущее наказание. — Мими вздохнула. — Боюсь, что мне не хватает строгости, и если все же иногда приходится пожурить Дорри, она воображает себе, что я какой-то совершеннейший изверг. — На лице ее появилось выражение радости: — А вот и другое мое чадо. Гилберт, мистера Чарльза ты помнишь. А это миссис Чарльз.

Гилберт Винант был на два года младше сестры, нескладный и бледный юный блондин восемнадцати лет с маленьким подбородком под безвольным ртом. Огромные, замечательно ясные голубые глаза и длинные ресницы придавали ему несколько женственный вид. Я сильно надеялся, что он уже не тот противный, надоедливый плакса, каким он был в детстве.

Йоргенсен внес коктейли, а Мими настояла на том, чтобы ей рассказали о происшествии в нашем номере. Я рассказал, придав при этом событиям еще меньше смысла, чем в них было на самом деле.

— С какой стати ему было к вам приходить?

— Бог знает. Я тоже хотел бы знать. И полиция.

Гилберт сказал:

— Где-то я читал, что, когда закоренелых преступников обвиняют в том, чего они не совершали, это их выбивает из колеи гораздо больше, чем других людей. Вы полагаете, и здесь так могло быть, мистер Чарльз?

— Очень возможно.

— Кроме тех случаев, — добавил Гилберт, — когда это что-то значительное, что-то такое, чего им самим хотелось бы совершить.

Я снова заметил, что это очень возможно.

Мими сказала:

— Ник, если Гил начнет приставать к вам со всякой околесицей, не церемоньтесь с ним. У него голова книгами забита. Милый, принеси нам еще по коктейлю.

Гилберт пошел за шейкером. Нора и Йоргенсен в углу перебирали пластинки.

Я сказал:

— Сегодня я получил телеграмму от Винанта.

Мими настороженно оглядела комнату, затем подалась вперед и спросила почти шепотом:

— И что в ней?

— Хочет, чтобы я узнал, кто убил Джулию. Телеграмма отправлена из Филадельфии сегодня днем.

Она тяжело дышала.

— И вы займетесь этим?

Я пожал плечами.

— Я передал телеграмму в полицию.

Подошел Гилберт с шейкером. Йоргенсен и Нора поставили на граммофон «Маленькую фугу» Баха. Мими быстро выпила свой коктейль и велела Гилберту налить еще.

После этого он уселся и сказал:

— Позвольте спросить вас: можно определить наркомана, просто посмотрев на него? — Он слегка дрожал.

— Очень редко. А что?

— Просто интересно. Даже если это заядлый наркоман?

— Чем дальше они продвинулись, тем легче заметить какие-то отклонения. Но не всегда можно быть уверенным, что дело тут в наркотиках.

— И еще, — сказал он, — Гросс говорит, что, когда ударят ножом, сначала чувствуешь что-то вроде толчка и только потом начинает болеть. Это так?

— Так — если ударят достаточно сильно и достаточно острым ножом. С пулей то же самое — сначала чувствуешь только удар, а если пуля маленького калибра и в стальной оболочке, то и удар небольшой. А остальное начинается, когда в рану попадает воздух.

Мими допила третий коктейль и сказала:

— По-моему, вы оба ведете себя ужасно неприлично, особенно после того, что произошло сегодня с Ником. Пожалуйста, Гил, постарайся найти Дорри. Кого-то из ее подруг ты же должен знать. Позвони им. Конечно, она скоро явится, но мне за нее неспокойно.

— Она у нас, — сказал я.

— У вас? — Очень может быть, что изумление ее не было наигранным.

— Она пришла днем и попросилась немножко побыть у нас.

Мими страдальчески улыбнулась и покачала головой.

— Молодежь! — Улыбка исчезла. — Немножко?

Я кивнул.

Гилберт, которому явно хотелось задать мне новый вопрос, не проявлял никакого интереса к разговору своей матери со мной.

Мими еще раз улыбнулась и сказала:

— Жаль, что она вас и вашу жену так обременяет, но мне как-то полегче стало, когда узнала, что она у вас, а не неизвестно где. Когда вы вернетесь, она уже успокоится. Так будьте добры, отправьте ее домой. — Она налила мне коктейль. — Вы к ней уж очень добры.

Я промолчал.

Гилберт начал:

— Мистер Чарльз, а преступник — я хочу сказать, профессиональный преступник — обычно?…

— Гил, не перебивай, — сказала Мими. — Так вы ее отправите домой? — Держалась она очень мило, но всё же была, как сказала Дороти, «французской королевой».

— Она может остаться, если захочет. Норе она по душе.

Она погрозила мне согнутым пальцем:

— Смотрите, не испортите мне ее. Полагаю, она вам всякой чепухи про меня наговорила?

— Что-то про какое-то избиение.

— Ну вот, — сказала Мими с таким самодовольным видом, будто уже сумела доказать нам свою правоту. — Нет, Ник, придется вам все же послать ее домой.

Я допил коктейль.

— Ну же? — сказала она.

— Она может остаться, если захочет, Мими. Нам с ней неплохо.

— Это просто смешно. Ее место дома. Желаю, чтоб она дома была. — Она заговорила резко. — Она всего-навсего ребенок, нечего потакать ее глупостям.

— Я и не потакаю. Хочет оставаться — пусть остается.

Голубым глазам Мими очень шло злобное выражение.

— Она мой ребенок, и она несовершеннолетняя. Вы были к ней очень добры, но сейчас вы не добры ни ко мне, ни к ней, и я этого не потерплю. Если вы ее домой не отправите, я приму меры, и она будет дома. Мне бы не хотелось неприятностей, но… — Она наклонилась и медленно, отчетливо произнесла: — Она отправится домой.

Я сказал:

— Мими, вы хотите со мной подраться?

Она посмотрела на меня так, будто хотела признаться в любви, и спросила:

— Это угроза?

— Хорошо, — сказал я, — организуйте мне арест за похищение, соучастие в преступлении несовершеннолетнего и преступные намерения.

Вдруг она произнесла хрипло и яростно:

— И скажите своей жене, чтобы перестала лапать моего мужа!

Нора вместе с Йоргенсеном искала новую пластинку, и рука ее была у него на рукаве. Оба в изумлении посмотрели на Мими.

— Нора, миссис Йоргенсен хочет, чтобы ты не прикасалась к мистеру Йоргенсену.

— Извините, пожалуйста, — Нора улыбнулась Мими, затем посмотрела на меня, придала лицу крайне искусственное выражение озабоченности и сказала с той интонацией, с какой школьник читает стихи: — Ой, Ник, ты такой бледный. Ты перенапрягся, конечно, и теперь у тебя будет рецидив. Я прошу прощения, миссис Йоргенсен, но кажется, я должна буду отвезти его домой и сразу же уложить в постель. Вы нас извините, не так ли?

Мими сказала, что извинит. Все сделались необычайно любезны. Мы спустились и поймали такси.

— Да, — сказала Нора. — Договорился до того, что без обеда остался. Что теперь намерен делать? Отправиться домой и поесть в компании Дороти?

Я покачал головой:

— Часок-другой я не прочь побыть без Винантов. Поехали в ресторан Макса — улиток хочется.

— Давай. Узнал что-нибудь?

— Ничего.

Она задумчиво сказала:

— До того этот тип красив, просто срам какой-то.

— А что?

— Это же просто большая кукла. Срам какой-то.

Мы пообедали и вернулись в «Нормандию». Дороти не было. Мне показалось, что я этого ожидал. Нора прошлась по комнатам, позвонила администратору. Записки нам не оставляли и передать ничего не просили.

— И что теперь? — спросила она.

Еще не было десяти.

— Может, ничего, — сказал я, — а может, и что угодно. Я так полагаю, что она явится в три часа ночи, вдрызг пьяная и с пулеметом, купленным в «Чайлдсе».

Нора сказала:

— А ну ее к чертям. Влезай-ка в пижаму и ложись.