Предварительное слушание дела по обвинению Миртл Фарго в убийстве мужа не вызвало большого интереса у общественности.

Сотрудники суда, которые давно следили за блестящей карьерой Перри Мейсона, добившегося невероятных успехов в защите клиентов, предполагали, что кульминацией этого процесса станет перекрестный допрос миссис Ньютон Мейнард, и обязательно стоит посмотреть, сможет ли этот мастер перекрестного допроса как-то сбить ее с толку и опровергнуть ее показания. Но те, кто успел пообщаться с сотрудниками прокуратуры, ставили двадцать против одного, что с этим ничего не получится, по крайней мере, если говорить о важных для дела моментах. Миссис Мейнард производила впечатление уверенной в себе, бойкой и острой на язык дамы, способной дать отпор любому адвокату.

Простые граждане считали миссис Фарго виновной, а дело совершенно ясным. Она пыталась сфабриковать себе алиби, и ее поймали с поличным. Не стоило тратить время на посещение слушаний.

По этой причине Мейсон оказался в почти пустом зале суда, что случалось всего лишь несколько раз за годы его адвокатской карьеры. Люди сидели только на первых четырех или пяти рядах, все места дальше оставались свободными.

Все это раздражало Гамильтона Бергера, который отобрал дело у своих заместителей и решил вести его сам. Люди, близкие к судебным и прокурорским кругам, знали, что Бергер взял дело совсем не потому, что считал его важным, а потому, что хотел наконец осуществить свою мечту и потешить свое честолюбие, добившись сокрушительной победы над Перри Мейсоном.

Предвкушение победы было таким сладостным для окружного прокурора, потерпевшего целую серию поражений, что он растягивал допрос свидетелей как только мог. Он терпеливо и добросовестно вызывал их одного за другим, однако старался, чтобы они не раскрыли лишнюю информацию.

Бергер представил план дома, в котором произошло убийство, а также фотографии каждой комнаты. Патологоанатом, производивший вскрытие, дал показания о причине смерти. Орудие убийства нашли и представили как одно из доказательств. Это был очень хорошо заточенный кухонный нож, покрытый зловещими пятнами, но без отпечатков пальцев.

Бергер даже нашел свидетеля, который заявил, что заплатил Артману Фарго пятьсот долларов наличными вечером накануне убийства. В его присутствии Фарго положил деньги в сейф и вручил свидетелю расписку. Свидетелю был задан вопрос о деноминации купюр. Он ответил, что заплатил Фарго десять пятидесятидолларовых купюр — всего пятьсот долларов. Он снял эти деньги со счета в банке в тот же день.

Затем Бергер представил фотографии открытого сейфа и его содержимого, грудой сваленного на полу. Следующим свидетелем выступал полицейский, который сообщил, что в момент ареста в кошельке миссис Фарго были обнаружены десять пятидесятидолларовых купюр.

Затем началась самая драматическая часть слушания дела — один за другим выступали свидетели, наблюдавшие разные этапы бегства миссис Фарго с места преступления. Бергер вызвал Перси Р. Дэнверса, служащего стоянки у автобусного вокзала «Юньон».

Дэнверс рассказал, что около одиннадцати часов утра в день убийства некая женщина поставила автомобиль на стоянке, где он работает. Она оплатила стоянку и получила обычную квитанцию. Корешок квитанции он поместил под дворник на лобовом стекле. Смена свидетеля закончилась за два часа до того, как полиция нашла автомобиль.

Свидетель назвал автомобильный номер и номер двигателя, а также имя и фамилию, которые значатся на регистрационном свидетельстве — Миртл Ингрэм-Фарго.

Потом прозвучал очень важный вопрос, который тут же вызвал волнение в зале:

— Вы сможете опознать женщину, которая поставила машину на стоянку, где вы работаете?

— Да, сэр, смогу.

— Вы видели ее после этого?

— Видел. Да, сэр.

— Где?

— В Управлении полиции.

— Сколько женщин там находилось, когда вы проводили опознание?

— Пять.

— Все примерно одного роста, веса, возраста и цвета кожи?

— Да.

— И вы среди них опознали ту, которая ставила машину у вас на стоянке?

— Да, сэр.

— Кто она?

— Миссис Фарго, обвиняемая по этому делу, — объявил свидетель и показал на нее театральным жестом. — Вот эта женщина.

— Вы можете проводить перекрестный допрос, — с победным видом обратился Бергер к Мейсону.

Мейсон ободряюще улыбнулся свидетелю.

— Мистер Дэнверс, вы все сделали прекрасно, — сказал Мейсон.

— Что я сделал?

— Показали пальцем.

— О-о.

— Почему вы указали на обвиняемую пальцем? Почему использовали такой жест, когда ее опознавали?

— Потому что я ее видел.

— Но пальцем-то показывать не требовалось. Вы просто могли сказать, что женщина, которую вы видели на стоянке, — это обвиняемая.

— Ну… я не хотел ошибиться. Вот и показал.

— Я знаю, что вы показали, — спокойно продолжал Мейсон. — Но кто посоветовал вам это сделать?

Мужчине внезапно стало не по себе.

— Ну же, ну же, мистер Дэнверс, — не отставал Мейсон. — Ваш жест едва ли можно назвать спонтанным. В нем было что-то заученное, мне кажется, что вы его репетировали. Не забывайте, что вы под присягой. Кто-то сказал вам, чтобы вы показали пальцем, когда вас попросят провести опознание?

— Да.

— Кто?

— О, Ваша честь, к чему все эти мелкие детали? — обратился к судье Гамильтон Бергер, голос которого показывал, что его терпение на пределе. — Они не относятся к делу, и перекрестный допрос так не ведется. Свидетель опознал эту женщину. Ведь вопрос сводится к тому, та ли это женщина или не та, а не к тому, велели ему указать на нее пальцем при опознании или не велели… Я готов признать, что именно я сказал этому свидетелю, когда мы в прокуратуре, у меня в кабинете, обсуждали с ним дело, чтобы он показал на обвиняемую пальцем, если она окажется той женщиной, которую он видел. Чтобы не осталось никакого недопонимания! Я беру на себя ответственность за это.

Гамильтон Бергер улыбнулся зрителям. Он просто сиял и будто бы хотел сказать своей улыбкой: «В конце концов, оказалось, что это пустышка. Никакой сенсации с эффектом разорвавшейся бомбы Перри Мейсон не подготовил».

— Благодарю вас, — обратился Мейсон к Гамильтону Бергеру. — Я нисколько не сомневался, что именно вы велели свидетелю показать пальцем, а также уверен, что ваша попытка представить этот жест как самое обычное, рядовое дело, которое в суде наблюдают каждый день, никого не обманула. — Мейсон повернулся к свидетелю. — Так, значит, это окружной прокурор надоумил вас, что делать во время дачи показаний? А он вам указывал, что говорить?

— Ваша честь! — закричал Гамильтон Бергер. — Это же нарушение заведенного порядка! Это неправомерно, неуместно и не затрагивает сути дела. Так перекрестный допрос не ведут.

— Возражение отклонено, — постановил судья и посмотрел на свидетеля. — Отвечайте на вопрос.

— Ну, он сказал мне, чтобы я показал на эту женщину пальцем, когда я буду о ней говорить.

Раскрасневшийся Гамильтон Бергер медленно опустился на стул, но устроился на краешке, всем свои видом показывая, что в любой момент готов вскочить и, с одной стороны, отстаивать права граждан, которых он призван защищать, а с другой стороны, и себя не даст в обиду. У него есть чувство собственного достоинства!

— Какого цвета чулки были на этой женщине? — спросил Мейсон.

— Не знаю. Я не заметил, во что она была одета.

— Какая юбка?

— Я вам уже сказал, что не заметил, но думаю, что вроде… темная какая-то. Точно не скажу.

— Какого цвета туфли?

— Не знаю.

— Шляпка на ней была?

— Да, кажется, была.

— Вы помните, какого цвета?

— Нет.

— Похоже, вы не очень-то хорошо ее рассмотрели, правда?

— Я не рассмотрел ее одежду, но лицо видел. Она поставила машину на стоянку, потом хотела поймать такси, а это несколько необычно, поэтому я ее и запомнил. Обычно люди, которые ставят машины на стоянку, сразу же идут в здание вокзала.

— Вы знаете, какой процент людей ставит машины на вашей стоянке, а затем берет такси?

— Нет. Я только знаю, что эта женщина спрашивала меня насчет такси.

— А разве вы не знаете, что довольно много людей, которые не любят водить машину по оживленным улицам города, используют парковку у автобусного вокзала «Юньон», а затем берут такси для поездок по городу?

— Ну, может, и так.

— Разве вы этого не знаете?

— Не знаю. Я их не спрашиваю.

— Поэтому, когда эта женщина спросила вас насчет такси, это произвело на вас впечатление и отложилось в памяти?

— Да.

— И это был первый раз, когда вы заметили женщину, которую опознали как ту, которая сейчас является обвиняемой?

— Да, сэр.

— Когда она уходила с площадки, отведенной для парковки автомобилей?

— Да, сэр.

— В это время много автомобилей въезжало на стоянку?

— Порядком. Наша стоянка пользуется спросом. Да.

— Если я все правильно понял, мистер Дэнверс, клиенты вначале подъезжают к воротам у въезда на стоянку, — снова заговорил Мейсон. — Вы выписываете им квитанцию, корешок от которой засовываете под дворник на лобовом стекле, потом получаете деньги, затем клиент заезжает на стоянку, ищет место, запирает машину и уходит пешком.

— Все верно.

— Значит, между выписыванием квитанции и уходом клиента со стоянки проходит какое-то время?

— Минута или две.

— Иногда больше?

— О, да.

— Стало быть, эту женщину, которую вы только что опознали и которая является обвиняемой по этому делу, вы впервые увидели, когда она выходила со стоянки и спросила у вас, где можно поймать такси. Так?

— Да, сэр.

— И тогда вы и обратили на нее внимание?

— Ну, одежду я не запомнил, но я достаточно хорошо ее рассмотрел, чтобы утверждать, что эта женщина — обвиняемая по этому делу.

— Достаточно хорошо? — переспросил Мейсон.

— Да, сэр.

— Значит, абсолютной уверенности у вас нет? Вы почти уверены?

— Думаю, что да.

— Так почему тогда вы прямо так и не сказали? Что вы почти уверены?

— Ну, я почти уверен.

— Вы абсолютно уверены?

— Думаю, да.

— Так как все-таки? Почти или абсолютно?

— Наверное, абсолютно.

— Наверное?

— Я уверен.

— Тогда почему вы говорили, что почти уверены?

— Ну, сомнения трактуются в пользу обвиняемого, и я сказал так на тот случай, если обвиняемую можно будет оправдать за недостаточностью улик.

— Значит, сомнения все-таки есть?

— Ну… я не говорил, что сомневаюсь. Я хотел дать обвиняемой возможность оправдаться. Пусть остаются сомнения.

— Какие?

— Любые.

— Насколько я понимаю, вы все-таки сомневались и поэтому решили трактовать это сомнение в пользу обвиняемой и поэтому сказали, что почти уверены? Так?

— Ну, в общем, так.

— Но тогда, если вы только почти уверены, что обвиняемая — именно та женщина, которая вышла со стоянки и спрашивала вас про такси, и если вы обратили на нее внимание в первый раз именно тогда, когда она это делала, вы не можете быть абсолютно уверены в том, что именно она приехала на автомобиле Фарго на стоянку. Так? — спросил Мейсон.

— Разумно предположить, что она приехала.

— Я не говорю о том, что разумно предположить, — заявил Мейсон. — Я спрашиваю вас о том, что вы точно знаете.

— Ну, если вы это так формулируете, то я предполагаю, что это одно и то же лицо. Должна была быть она.

— Но вы не знаете?

— Нет, я не знаю.

— Вы не уверены?

— Нет, абсолютной уверенности у меня нет.

— Вы почти уверены?

— Ну, я… Я предполагал, что…

— Я знаю, что вы предполагали, — снова заговорил Мейсон. — Вы руководствовались предположением, что она, вероятно, поставила машину на стоянку, но вы не обратили особого внимания на то, кто сидел за рулем, когда машина заехала на стоянку?

— Особого внимания не обратил. Нет.

— Вы работали, как обычно, в соответствии с давно заведенным порядком: вручили сидевшему за рулем человеку квитанцию, получили деньги за стоянку, вставили корешок квитанции под дворник на лобовом стекле. Все верно?

— Да.

— При обычных обстоятельствах вы не обращаете особого внимания на водителей?

— Иногда обращаю.

— Прекрасно, мистер Дэнверс, — кивнул Мейсон. — В таком случае опишите водителей двух машин, которые заехали на стоянку перед обвиняемой.

— Я их сейчас уже не помню.

— Вы даже не знаете, были это мужчины или женщины?

— Нет.

— И в то время у вас не было особых причин обращать внимание на женщину, которая в настоящее время является обвиняемой? Она не сказала и не сделала ничего особенного, чтобы привлечь ваше внимание?

— Нет.

— Эта женщина пробыла на стоянке несколько минут. В это время на стоянку заезжали другие автомобили?

— Думаю, да. Предполагаю, что да.

— Но вы не помните?

— Нет.

— Затем вы увидели, как какая-то женщина вышла со стоянки, и эта женщина спросила вас насчет такси?

— Все верно.

— А окружной прокурор сказал вам, что когда вы окажетесь в месте для дачи свидетельских показаний, вы должны показать на обвиняемую пальцем и сказать: «Вот эта женщина»?

— Да, — ответил свидетель до того, как Бергер успел выступить с возражением.

— Ваша честь, я прошу вычеркнуть этот ответ из протокола, потому что хочу выступить с возражением! — закричал Бергер. — Это принятие во внимание факта, не представленного в качестве доказательства. Это неправильная интерпретация ранее представленных доказательств.

— Свидетель уже ответил, — напомнил Мейсон.

— А я прошу вычеркнуть этот ответ из протокола и прошу Суд рассмотреть мое возражение.

— Свидетель ответил «Да», — опять напомнил Мейсон. — Свидетель находится под присягой. Вы утверждаете, что ответ неправильный?

— Я хочу, чтобы ответ был вычеркнут из протокола, чтобы я мог выступить с возражением на основании того, что это принятие во внимание факта, не представленного в качестве доказательства.

— Я думаю, что перекрестный допрос ведется должным образом, — объявил судья Кейт. — Ответ останется в протоколе.

— Но он не соответствует фактам, — заявил Гамильтон Бергер. — Это не…

— Гамильтон Бергер может принять присягу и дать показания, если хочет опровергнуть показания своего собственного свидетеля, — предложил Мейсон.

— Ну, в конце концов, это мелочь, — с недовольной миной согласился Бергер и уселся на место.

Мейсон снова повернулся к свидетелю и заговорил легким, разговорным тоном. В его голосе больше не слышалось официальности.

— Давайте вспомним, как было дело, — предложил адвокат. — К вам пришли полицейские и вначале попросили описать эту женщину?

— Все верно.

— Вы ее описали?

— Так, как мог.

— А потом они показали вам несколько фотографий обвиняемой?

— Да.

— Вы внимательно их рассмотрели?

— Да.

— Не просто взглянули разок?

— Нет, я долго их изучал.

— Вы сказали полицейским, что это фотографии женщины, которая ставила у вас машину?

— Я сказал им, что ее лицо кажется мне знакомым.

— Что-то еще сказали?

— Я сказал, что могла быть она — могла ставить машину.

— Но вы не говорили с полной уверенностью, что это была она?

— Нет.

— Позднее, когда вам ее показали в ряду других женщин, вы сразу узнали ее как женщину, фотографии которой видели?

— Да, конечно.

— И вы не можете с абсолютной уверенностью сказать, что вы выбрали ее в ряду других женщин, потому что помнили ее лицо с момента встречи на стоянке, или потому что видели ее фотографии?

— Ну, конечно…

— Можете?

— Ну, и то, и другое сыграло свою роль.

— Вот именно. И даже тогда вы не опознали ее с полной уверенностью?

— Я сказал, что она похожа на кого-то, кого я видел раньше.

— Это все, — сказал Мейсон и улыбнулся свидетелю.

— У стороны обвинения будут еще вопросы? — спросил судья Кейт.

— Давайте вернемся к тому, что я вам говорил, — обратился Гамильтон Бергер к свидетелю. — Разве я говорил вам что-нибудь, кроме того, чтобы вы указали на обвиняемую пальцем, когда вас попросят ее опознать?

— Нет, больше ничего.

— У меня все.

— Минутку, — произнес Мейсон, когда Дэнверс уже собрался покинуть место для дачи свидетельских показаний. — У защиты есть еще несколько вопросов.

Свидетель снова устроился на стуле.

— Как долго вы уже находились в кабинете Гамильтона Бергера, когда он посоветовал вам указать пальцем на обвиняемую?

— Думаю, где-то полчаса.

— О чем вы говорили?

— Минутку, Ваша честь, минутку, — встрял Гамильтон Бергер. — Так перекрестный допрос не ведется. Вопрос неправомерный, неуместный и не затрагивает сути дела. Ответ на него требует разглашения информации, переданной в конфиденциальном порядке, и не имеет никакого отношения к показаниям этого свидетеля.

— Ваша честь, Гамильтон Бергер только что спросил этого свидетеля о том, что говорилось, — заметил Мейсон. — Господин окружной прокурор проводил повторный допрос, представляя сторону обвинения. Согласно правилам, если одна из сторон судебного процесса задает вопрос о части состоявшегося разговора, то вторая сторона имеет право при проведении перекрестного допроса задавать вопросы обо всем разговоре. Я хочу знать все, что тогда говорилось.

Гамильтон Бергер побагровел.

— Ваша честь, я категорически возражаю против подобного вмешательства в конфиденциальные разговоры! — заорал он. — Как окружной прокурор я имею полное право расследовать все стороны дела и все этапы…

— Но вы задали вопрос, касающийся части разговора, — напомнил судья. — Этот человек не клиент, а свидетель. Возражение отклонено.

— Продолжаем. О чем же вы говорили? — снова повернулся Мейсон к свидетелю.

— Ну, мы говорили о моих показаниях.

— Что именно?

— Ну, я сказал мистеру Бергеру то же, что говорил и здесь.

— А что вам посоветовал мистер Бергер?

— Ну, он сказал мне, чтобы я показал пальцем на обвиняемую, и, пожалуй, больше ничего.

— А не советовал ли он вам умолчать о чем-либо, если вам не зададут конкретного вопроса? — поинтересовался Мейсон.

— Ну… да.

— И о чем же? — спросил Мейсон.

— О том, что у той женщины не было с собой багажа.

— О, понятно, — кивнул Мейсон. — Когда она уходила со стоянки, у нее в руках ничего не было?

— Багажа не было.

— Совсем ничего не было в руках?

— Только маленькая кожаная сумочка.

— Вы уверены?

— Да.

— А Гамильтон Бергер сказал вам, что вы не должны об этом упоминать?

— Если меня не спросят.

— Спасибо, мистер Дэнверс, — саркастически произнес Мейсон. — У меня все.

— У меня больше нет вопросов, — буркнул себе под нос Гамильтон Бергер, а затем быстро вызвал следующего свидетеля, чтобы отвлечь внимание от неприятного положения, в котором он оказался.

Следующим свидетелем был летчик, который рассказал, что его нанял мужчина, чтобы доставить женщину в Бейкерсфилд. Ему объяснили, что пассажирке необходимо попасть на автобусный вокзал в Бейкерсфилде, куда приходят автобусы «Грейхаунд», в час дня. Он согласился, пообещав доставить ее вовремя, и доставил. Лицо женщины скрывала густая вуаль, и летчик его не видел, но запомнил ее одежду. Он обратил внимание на одежду из-за вуали. Он запомнил и фигуру, и внешний облик в целом.

— Видите ли вы в зале суда какую-нибудь женщину, чья фигура и внешний облик напоминают вам пассажирку, которую вы доставили в Бейкерсфилд на своем самолете? — спросил Гамильтон Бергер.

— Да, сэр.

— Где она?

— Если мистер Бергер велел вам показывать на нее пальцем, не стесняйтесь, показывайте, — вставил Мейсон.

— Он не велел мне показывать на нее пальцем, — ответил летчик. — Он лишь велел мне сказать: «Это обвиняемая».

В зале суда послышался смех.

— Но ведь вам же ее уже показывали раньше в тюрьме! Ее приводила надзирательница! — в ярости закричал Гамильтон Бергер. — И вы сказали мне, что она похожа на вашу пассажирку. Говорили?

— Минутку, — вмешался Мейсон. — Я возражаю против заданного вопроса, потому что он является наводящим и наталкивающим свидетеля на определенный ответ. Это попытка провести перекрестный допрос собственного свидетеля и попытка окружного прокурора самому дать показания.

— Да, вопрос наводящий и наталкивает на определенный ответ. Это также попытка провести перекрестный допрос вашего собственного свидетеля, — согласился судья. — Возражение принято. Мы запрещаем свидетелю отвечать на этот вопрос на основании того, что он является наводящим.

— Ну, хорошо. Вы видели эту женщину раньше? — спросил Бергер.

— Да.

— А та женщина, которая летела в вашем самолете, — обвиняемая?

— Похожа на нее.

— Вы можете проводить перекрестный допрос! — рявкнул Бергер.

— Сколько раз вы видели обвиняемую до сегодняшнего дня в суде?

— Один раз.

— У меня все. Спасибо, — поблагодарил Мейсон.

— Минутку! — вмешался Бергер. — Свидетель не понял вопрос. Он имел в виду, что видел ее один раз с целью опознания. Он видел ее на самом деле два раза. Один раз на опознании и один раз, когда она садилась в самолет. Правильно? — спросил Бергер, обращаясь к свидетелю.

Спокойный, холодный тон Мейсона резко контрастировал с возбужденным тоном окружного прокурора.

— Я возражаю, Ваша честь, на основании того, что вопрос является наводящим, на основании того, что вопрос касается факта, не представленного в качестве доказательства, а также на том основании, что это явная попытка со стороны окружного прокурора проинструктировать свидетеля и подсказать ему, как он должен отвечать на вопрос, который ему только что задал окружной прокурор.

— Господин прокурор, будьте любезны, ограничьтесь прямыми вопросами, обращенными к свидетелю, — сказал судья Кейт.

— Хорошо, — с трудом сдерживаясь, произнес Гамильтон Бергер и повернулся к свидетелю. — Когда вы ранее говорили, что один раз видели эту женщину, вы имели в виду… Э-э-э… Скажите нам, что вы имели в виду.

— Я думаю, свидетель не так глуп, чтобы не догадаться, какой ответ от него хочет получить окружной прокурор, — вмешался Мейсон. — Окружной прокурор уже ему это подсказал. Как я предполагаю, он скажет, что видел ее один раз и до опознания.

— Да, это я и хотел сказать, — заявил свидетель.

— У меня все, — объявил Бергер.

— Минутку. — Мейсон посмотрел на свидетеля. — Перед тем как вы покинете место для дачи свидетельских показаний, нам, возможно, стоит побольше узнать про того мужчину, который договаривался с вами об аренде самолета. Вы его узнаете, если еще раз увидите?

— Да.

— Вы видели его еще раз?

— Нет.

— Не могли бы вы его описать более детально?

— На вид ему лет шестьдесят или около того. Мне показалось, что он как-то неуверенно двигался. Он… был как пьяный. Я вначале подумал, что он пьян, но спиртным от него не пахло. Может, он находился под действием наркотиков. Не то что он ощупью пробирался, а… Ну, я просто обратил внимание на то, как он шел, на то, как смотрел. Во всем была неуверенность.

— Высокий?

— Нет, невысокий, плотного телосложения… Ну, человек лет шестидесяти. Я не очень хорошо его запомнил. Я решил, что это отец пассажирки.

— Так, теперь вернемся к опознанию. Вам показали обвиняемую в ряду других женщин?

— Нет, она была одна. Ее привела надзирательница.

— Мистер Бергер показал ее вам?

— Отвечайте только «да» или «нет», — вставил Бергер.

— Нет.

— Это сделали полицейские?

— Не совсем так.

— Что вы имеете в виду?

— Полицейские сказали мне, что я должен опознать одну женщину, которая у них находится. Меня отвезли в тюрьму. Там в кабинете, куда меня привели, кроме надзирательницы, находилась только одна женщина.

— Вот-вот! — воскликнул Мейсон. — А не сказали ли они вам при этом, что, вне всякого сомнения, это и есть та женщина, которую вы доставили в Бейкерсфилд? От вас требуется только ее опознать и не напортачить с показаниями, когда вам будут задавать вопросы в суде?

— Да, что-то в этом роде. Они мне сказали, чтобы я не пугался и держался как можно увереннее, иначе какой-нибудь ловкий и хитрый адвокат вытянет из меня все жилы, когда я окажусь в месте для дачи свидетельских показаний.

— И вы сказали, что вы уверены?

— Нет, не сказал. Я не был уверен. Я сказал: мне кажется, что это она. На самом деле я почувствовал, что абсолютно уверен, только на следующий день.

— И полиция все это время проводила с вами беседы?

— Да.

— У меня все, — объявил Мейсон.

— У меня тоже больше нет вопросов, — сказал Бергер. — Вызываю следующего свидетеля.

Следующим свидетелем оказался водитель такси из Бейкерсфилда, который вез женщину в шляпке с густой вуалью из аэропорта к автобусному вокзалу, куда приходят автобусы «Грейхаунд». Однако он заявил, что не может ее опознать, так как ее лицо было скрыто густой вуалью. Он не видел ее лица и не обратил внимания на то, во что она была одета. Он знает только, что это была женщина ростом примерно пять футов и три дюйма, может, три с половиной, весом около ста двадцати или ста двадцати пяти фунтов.

— Вы слышали голос обвиняемой, Миртл Ингрэм-Фарго? — спросил Гамильтон Бергер.

— Да, сэр.

— Вам не показалось, что голос миссис Фарго, обвиняемой по этому делу, чем-то отличается от голоса женщины, которую вы доставили на автобусный вокзал в Бейкерсфилде?

— Нет, сэр.

— Вы не заметили никаких различий?

— Нет, сэр.

— Вы можете проводить перекрестный допрос, — сказал Бергер Мейсону.

— Вам не показалось, что их голоса несхожи?

— Нет, сэр.

— Можете перечислить, чем они похожи?

— Ну, их голоса звучат примерно одинаково.

— Но по голосу вы не можете опознать обвиняемую как женщину, которую вы везли на автобусный вокзал?

— С абсолютной уверенностью не могу.

— По голосу вы вообще не можете ее опознать?

— Ну… как я уже сказал, я не заметил никаких конкретных различий между их голосами. Я не могу об этом говорить под присягой.

— Другими словами, вы тоже имели беседу с Гамильтоном Бергером, не так ли? — спросил Мейсон.

— Я рассказал ему все, что знаю.

— И он спросил вас, можете ли вы опознать обвиняемую по голосу? А вы ответили, что не сможете, не так ли?

— Да, все так.

— И тогда он вам сказал: «Я собираюсь вызвать вас в качестве свидетеля и спросить, есть ли какие-то особые различия в голосах женщин, а вы должны ответить, что не заметили никаких различий». Так было дело?

— Я… я точно не помню.

— Но именно Гамильтон Бергер посоветовал вам сказать, что вы не заметили никаких различий?

— Да.

— У меня все, — объявил Мейсон.

— У меня тоже все, — сказал Гамильтон Бергер. — Моя следующая свидетельница — миссис Ньютон Мейнард, и я надеюсь, мистер Мейсон, что, проводя перекрестный допрос, вы будете допрашивать и ее также подробно.

— Прекратите! — вмешался судья. — Я не допущу никаких подобных комментариев ни от одной из сторон.

Мейсон только улыбнулся, глядя на перекошенное злобой лицо Гамильтона Бергера.

Когда миссис Мейнард прошла вперед, все обратили внимание на то, что она получила какую-то травму. Ее правый глаз был туго забинтован. Она подняла правую руку, приняла присягу, потом поудобнее устроилась в месте для дачи свидетельских показаний.

Гамильтон Бергер задал ей несколько предварительных вопросов, потом осведомился:

— Где вы находились двадцать второго сентября этого года?

— Утром я находилась в Лос-Анджелесе, а вечером уже в Сакраменто. Была в двух местах в тот день.

— Как вы попали из Лос-Анджелеса в Сакраменто, миссис Мейнард?

— Автобусом «Пасифик Грейхаунд».

— Вы можете сказать, в каком часу вы выехали из Лос-Анджелеса?

— Да, сэр. Я выехала из Лос-Анджелеса в восемь сорок пять.

— В какое время вы прибыли в Сакраменто?

— Примерно в десять минут одиннадцатого вечера. Должны были прибыть в Сакраменто в пять минут одиннадцатого, но автобус опоздал на пять минут.

— Разговаривали ли вы двадцать второго сентября с обвиняемой по этому делу, Миртл Ингрэм-Фарго?

— Да, сэр.

— Когда вы увидели ее в первый раз?

— В первый раз я увидела ее, когда она вышла из такси в Бейкерсфилде.

— До этого вы ее не видели?

— Нет, сэр.

— Вы находились в автобусе, пока он шел из Лос-Анджелеса в Бейкерсфилд?

— Да, сэр.

— Находилась ли обвиняемая в автобусе на этом отрезке пути?

— Нет, ее в автобусе не было!

— Вы уверены в этом?

— Уверена, абсолютно уверена.

— Вы бы обратили на нее внимание, если бы она находилась в автобусе?

— Я бы ее увидела и обратила бы на нее внимание. Но этой женщины не было в автобусе на участке между Лос-Анджелесом и Бейкерсфилдом. Она приехала на такси на автобусный вокзал в Бейкерсфилде, и тогда ее лицо закрывала густая вуаль. За рулем такси сидел мужчина, который только что давал показания.

Миссис Мейнард сжала губы с видом полностью уверенного в своей правоте человека и гневно взглянула на Мейсона, будто хотела сказать: «Вот, получите. Меня вы с толку не собьете».

— Вы разговаривали с обвиняемой? — спросил Бергер.

— Да, сэр, разговаривала.

— Долго?

— Да, сэр.

— Пожалуйста, объясните Суду, миссис Мейнард, как так получилось, что вы долго с ней разговаривали.

— Дело в том, что я по натуре довольно любопытна. Может, это не очень хорошо, но я — общительный человек. А когда я путешествую, мне всегда хочется узнать что-нибудь новое, расширить свой кругозор. Но никаких новых впечатлений не получишь, если просто сидеть и ни с кем не общаться и…

— Мы это понимаем, — перебил ее окружной прокурор. — Но, пожалуйста, давайте ближе к делу, миссис Мейнард. Пожалуйста, расскажите нам, как так получилось…

— Я именно это вам и рассказываю. И, пожалуйста, не перебивайте меня, — огрызнулась миссис Мейнард.

В зале суда раздались смешки, а судья широко улыбнулся.

— Продолжайте, — смущенно сказал Гамильтон Бергер. — Но попытайтесь все объяснять покороче.

— Мы сэкономим гораздо больше времени, если вы не будете меня перебивать, — отрезала она. — Так, на чем я остановилась? Ах, да. Когда я увидела, как эта женщина выходит из такси под густой вуалью, мне стало любопытно, и я решила за ней понаблюдать. Она отправилась в дамскую комнату, а оттуда вышла уже без вуали. Тут как раз прозвучало объявление — пассажиров приглашали занять места в автобусе, и я увидела, что эта женщина тоже садится в автобус. Мне удалось занять место в очереди сразу за ней, и тогда я впервые с ней заговорила. Потом какие-то пассажиры сошли во Фресно, а когда мы все снова садились в автобус во Фресно, мне удалось занять место рядом с ней. И тогда мы и начали с ней разговаривать. Признаюсь, мне хотелось о ней побольше разузнать. Мне было любопытно, почему она надевала густую вуаль.

— Вы спрашивали ее об этом? — уточнил Гамильтон Бергер.

— Ей представился подходящий случай. То есть я стала задавать ей наводящие вопросы, а она мне заявила, глядя прямо в глаза, что едет в этом автобусе от самого Лос-Анджелеса. Тут я подумала: «Ах, ты маленькая врунья. Ты…»

— Неважно, что вы подумали, — перебил Бергер, в голосе которого слышались торжество и удовлетворение. — Рассказывайте только то, что она вам говорила.

— Я это и делаю. Я спросила ее что-то про то, куда она едет. Мне хотелось выяснить, почему же так получилось, что она была в густой вуали, так торопилась на автобусный вокзал и…

— Не нужно общих слов. Говорите конкретно. Перескажите разговор, как вы его помните, — опять перебил свидетельницу Гамильтон Бергер.

— Ну, насколько я помню, я сказала, чтобы она не думала, будто я лезу в ее личные дела, но я очень любопытна по натуре. Она меня перебила и ответила, что она совсем не против поболтать, она рада, что теперь ей есть с кем поговорить, а то до этого она сидела рядом с мужчиной, который ехал из Лос-Анджелеса и был под градусом. Я тогда спросила, сильно он был пьян или слегка, она ответила, что вроде не так и сильно, но спиртным от него разило, и дыхание было несвежее, и ей чуть не стало дурно от такого соседства.

— Что-то еще?

— Да, сэр. Я решила ее проверить и спросила: «А где он сейчас? Я не вижу ни одного пьяного». Она стала оглядываться, будто его ищет, а потом заявила: «Он, вероятно, сошел в Бейкерсфилде». Сошел в Бейкерсфилде! — фыркнула миссис Мейнард. — Да его вообще в автобусе не было. Уж я-то знаю. Я ехала в автобусе от самого Лос-Анджелеса, и не было никаких пьяных. И ее самой не было.

— Вы в этом уверены?

— Уверена.

— Что еще произошло во время пути?

— Мы сидели с ней рядом на всем пути от Фресно до Стоктона, а там она вышла из автобуса, и вошли двое мужчин. Один из них попытался заставить меня поклясться, что эта женщина ехала в автобусе от Лос-Анджелеса. Я сразу поняла, что тут дело нечисто и…

— Оставьте ваши выводы при себе, — перебил Гамильтон Бергер. — И мы не спрашиваем вас о разговорах, которые имели место в отсутствие обвиняемой. О тех мужчинах мы сейчас тоже не говорим. Мы можем спросить вас о них позднее, а сейчас я хочу знать, сколько времени вы сидели рядом с обвиняемой в автобусе?

— На всем пути до Стоктона. Конечно, мы выходили на остановках, иногда автобус долго стоял, иногда остановки были очень короткими, но в пути я сидела рядом с ней от Фресно до Стоктона, и большую часть времени мы разговаривали.

— Вы обратили внимание на то, как она была одета?

— Довольно скромно, как и я сама. На самом деле я даже отметила, что мы с ней одеты похоже, и она со мной согласилась и сказала, что всегда скромно одевается в дорогу, но любит, чтобы все было со вкусом. Она сделала мне комплимент — похвалила мои вещи. Я точно не помню формулировку, но она сказала, что вещи подобраны со вкусом. Правда, она при этом еще упомянула, что я старше, и это мне не понравилось. Может, я и старше ее на год или два, но не сильно старше, и говорить об этом не следовало. Наоборот, мне всегда говорят, что я выгляжу моложе своих лет. Я…

— Да, разумеется, — сказал Гамильтон Бергер, повернулся к Мейсону, насмешливо сделал легкий поклон в его сторону и поинтересовался: — Не желаете ли прямо сейчас приступить к перекрестному допросу, мистер Мейсон?

— Желаю, — ответил Мейсон, встал из-за стола, отведенного адвокату, дружески улыбаясь, направился к свидетельнице и остановился примерно в десяти футах от нее. — Вы на самом деле не выглядите на свой возраст, миссис Мейнард, — заметил он.

— Откуда вы знаете? — огрызнулась она. — Я вам не говорила, сколько мне лет.

— Нет, не говорили. Но сколько бы вам ни было, вы все равно выглядите хорошо.

— Мне это не нравится! — воскликнула миссис Мейнард. — Ваши слова звучат как издевка.

— Я и не думал над вами издеваться, — заметил Мейсон. — Я вижу, что у вас что-то случилось с глазом, миссис Мейнард.

— Да, сэр. Какая-то инфекция попала. Я получила травму глаза, и он воспалился. Теперь приходится носить тугую повязку.

— Почему тугую? — спросил Мейсон.

— Чтобы надевать очки, — пояснила она. — Если не завязать туго, то очки сверху не наденешь. А так, да еще и закрепив ее пластырем, я могу носить очки.

— Стало быть, вы должны носить очки? — спросил Мейсон.

— Не должна. Хочу.

— Но вы их носите?

— Ношу. Да, сэр.

— И давно носите?

— Наверное, уже лет десять.

— Вы постоянно носите очки?

— Нет, сэр.

— Нет?

— Нет.

— А когда вы их снимаете?

— Когда ложусь спать, когда умываю лицо.

В зале суда послышался смех. Мейсон подождал, пока он не стихнет.

— В очках вы лучше видите и носите их, чтобы лучше видеть? — спросил адвокат.

— Я не ношу их для того, чтобы выпрямить нос! — рявкнула она.

Судья постучал молоточком.

— Свидетельница, отвечайте на вопросы по существу и относитесь к ним серьезно, — сказал судья.

— Тогда пусть он задает вопросы по существу, Ваша честь, — сердито ответила миссис Мейнард судье.

— Продолжайте, мистер Мейсон, — предложил судья и слегка улыбнулся.

— Вы хорошо видите в очках, миссис Мейнард?

— Конечно.

— А без очков?

— Естественно, хуже.

— Какие у вас проблемы с глазами?

— Нет у меня никаких проблем. Просто мне неудобно без очков.

— Пожалуйста, взгляните на часы в задней части зала, — предложил Мейсон. — Вы можете сказать, какое время они показывают?

— Конечно.

— А теперь снимите очки и скажите, видите ли вы стрелки.

— Минутку! — вмешался Гамильтон Бергер. — Ваша честь, я вижу, к чему клонит господин адвокат, но у него нет оснований задавать подобные вопросы. Если он собирается показать то, что я думаю, то вначале нужно представить доказательства, что свидетельница была без очков в то время, по поводу которого она дает показания.

— Но я была в очках, — встряла миссис Мейнард. — Они все время были на мне, каждую минуту в то время, когда…

— Ваша честь, я думаю, что все-таки имею право получить от свидетельницы ответ на заданный вопрос. Я считаю важным установить, насколько хорошо свидетельница видит без очков.

Судья какое-то время колебался, потом обратился к свидетельнице:

— Миссис Мейнард, вы не возражаете, если вам на какое-то время придется снять очки?

— Ничуть.

Она сняла очки и, держа их в руке, посмотрела снизу вверх на судью.

— А теперь вы можете мне сказать, какое время показывают часы в дальней части зала суда? — спросил Мейсон.

Свидетельница моргнула незабинтованным глазом.

— Если вам так нужно знать, без очков я слепа, как сова. Так, минутку, я же под присягой. Я, конечно, не хотела сказать, что я совсем слепая, я имею в виду, что очень плохо вижу, я не могу обходиться без очков. Но я хочу, чтобы вы поняли: я была в очках все время, пока ехала в автобусе. Я все время была в очках, на всем пути от Лос-Анджелеса до Сакраменто.

— Я понимаю, — кивнул Мейсон. — Наденьте снова очки, миссис Мейнард. Поскольку вы не можете обходиться без очков, у вас, как я полагаю, есть и запасная пара?

— Что вы имеете в виду?

— Вы носите с собой запасные очки в той сумке, которая сейчас лежит у вас на коленях, чтобы в том случае, если одни очки разобьются…

— А почему они должны разбиться? — спросила миссис Мейнард. — Конечно, не ношу. Очки — это не автомобильная шина. Их случайно не проткнешь, как колесо. Это запасное колесо все время приходится с собой возить.

— Вы хотите сказать, что у вас только одна пара очков?

— Да. Разве этого недостаточно? Если наденешь два пары сразу, лучше видеть не будешь. По-моему, даже наоборот.

— Но разве ваши очки никогда не разбивались и не ломались, миссис Мейнард?

— Нет.

— Значит, ваши очки были в хорошем состоянии двадцать второго сентября?

— Да.

— Это были те самые очки, которые на вас сейчас?

Свидетельница замялась.

— Те же самые?

— А почему вы решили, что должны быть другие?

— Я ничего не решил, — ответил Мейсон. — Я вас спрашиваю, миссис Мейнард. Это те же самые очки?

— Да.

— В таком случае, как так получилось, что примерно двадцатого сентября вы относили эти очки к доктору Карлтону Б. Рэдклиффу, чтобы заменить стекла? — спросил Мейсон будничным тоном.

Мгновение казалось, что свидетельница была бы менее потрясена, если бы Мейсон внезапно ее ударил. Он явно выбил ее из равновесия.

— Ну же, отвечайте на вопрос, — поторопил Мейсон.

Свидетельница огляделась с таким видом, будто бы искала способ незаметно сбежать с места дачи показаний, потом облизнула губы и выдохнула:

— Я носила ему не эти очки.

— Поскольку у вас нет запасной пары, какие же очки вы ему носили, миссис Мейнард? — спросил Мейсон.

— Минутку, Ваша честь, — поспешно вмешался Гамильтон Бергер, чтобы дать свидетельнице возможность прийти в себя. — Я думаю, что перекрестный допрос ведется неправильно. В конце концов, здесь ничего не говорилось про очки свидетельницы и…

— Возражение отклоняется, — перебил его судья, не сводя глаз с лица свидетельницы и одновременно жестом показывая окружному прокурору, чтобы садился на свое место. — Давайте послушаем, что скажет эта свидетельница в ответ на прозвучавший вопрос, и не нужно перебивать. Вы можете ответить на заданный вопрос, миссис Мейнард?

— Почему же нет, конечно, могу ответить.

— Тогда, пожалуйста, отвечайте.

— Ну… в общем, я не должна отчитываться за все свои действия.

— Вам был задан вопрос, какие очки вы относили к доктору Рэдклиффу, если у вас нет запасной пары, — напомнил судья Кейт.

— Я относила ему очки своего друга.

— Какого друга? — спросил Мейсон.

— Я… Это вас не касается.

— Вы намерены ответить на вопрос? — уточнил Мейсон.

Гамильтон Бергер вскочил со своего места.

— Ваша честь, я возражаю. Мы уходим в сторону, сильно отклоняемся от темы. Свидетельница вполне определенно заявила, что была в очках на протяжении всего периода, о котором она дает показания. Господин адвокат сперва попытался показать, что случилось бы, если бы очков на ней не было. А теперь он нас уводит еще дальше от темы в попытке показать, что случилось совсем в другое время, а не в тот период, о котором идет речь.

— Я это сделал, чтобы показать, что в интересующий нас период на свидетельнице не было очков, — пояснил Мейсон.

— Я считаю, что господин адвокат особо подчеркнул важность этого момента, — объявил судья Кейт. — Если у защиты есть доказательства того, что в интересующий нас период свидетельница была без очков, то он вправе представить эти доказательства в процессе рассмотрения этого дела.

— Но свидетельница уже сообщила ему все информацию, которая только может иметь отношение к делу, — заметил Гамильтон Бергер.

— Я принимаю возражения стороны обвинения относительно дальнейшего перекрестного допроса в этом направлении, — объявил судья Кейт. — Мистер Мейсон, вы показали то, что хотели. Если у вас есть доказательства, что в интересующий нас период, но не в другое время, на свидетельнице не было очков, или по каким-то причинам она не могла их надеть, то вы можете их предъявить и они, конечно, будут уместны, и мы посчитаем их относящимися к делу.

— Я хочу подвергнуть сомнению показания этой свидетельницы, — пояснил Мейсон.

— Вы можете подвернуть сомнению показания, относящиеся к определенному периоду, другими словами — наличие или отсутствие очков в определенное время, а не более позднее или раннее. Продолжайте.

— Когда вы в первый раз увидели обвиняемую, ее лицо скрывала густая вуаль? — спросил Мейсон.

— Да, сэр.

— Из-за этой вуали вы не смогли рассмотреть черты ее лица?

— Не смогла. Но именно для этого она и надела вуаль.

— Но когда она вышла из дамской комнаты на вокзале в Бейкерсфилде, вуали уже не было?

— Все верно.

— И именно тогда вы впервые увидели лицо обвиняемой?

— Да, сэр.

— Тогда откуда вам известно, что именно она была под вуалью? Что она зашла в дамскую комнату?

— Ну… наверное, я это определила по ее одежде.

— Вы можете описать ее одежду?

— Детально нет. Я… я просто знаю, что это была та же самая женщина. Знаю, и все.

— Вы не знаете, сколько женщин в то время находилось в дамской комнате?

— Н-нет.

— Вы просто видели, что туда зашла какая-то женщина, лицо которой было скрыто под вуалью, а потом вы видели, как оттуда вышла обвиняемая, и почему-то пришли к выводу, что это одна и та же женщина. Так?

— Ну, я знаю, что это одна и та же женщина.

— Откуда?

— Ну, я ее узнала.

— Как?

— По одежде.

— Как она была одета?

— Сегодня я уже не могу вам точно сказать, как она была одета, времени много прошло. Я помню только приблизительно. Я могу вам точно сказать, что было надето на мне, и я помню, что она была одета похоже. Мы об этом говорили, когда…

— Я помню, — сказал Мейсон. — Вы об этом рассказывали, когда вас допрашивал окружной прокурор. Но можете ли вы точно описать, как была одета обвиняемая?

— Я помню, что она была одета в той же цветовой гамме, что и я, и мы об этом с ней говорили. Я знаю, как была одета я и…

— Сейчас я спрашиваю вас о том, помните ли вы точно, как была одета обвиняемая, — повторил Мейсон.

— А если я это опишу, вы начнете меня спрашивать, как была одета женщина, которая сидела на сиденье передо мной, и как была одета женщина, которая сидела позади меня, а когда я не смогу вам ответить, вы выставите меня здесь полной дурой.

Зал грохнул от смеха. Судья постучал молоточком, требуя тишины, но при этом широко улыбался. Потом он повернулся к Мейсону и сказал:

— Продолжайте.

— Значит, вы не можете вспомнить, как была одета обвиняемая?

— Я помню только, что мы говорили о нашей одежде — о том, что она в одной цветовой гамме. Если вы хотите знать, как я была одета…

— Не хочу, — сказал Мейсон. — Я просто пытаюсь проверить, насколько хорошо вы все помните, и выяснить, помните ли вы, во что была одета обвиняемая.

— Я не могу вам это описать.

— Тогда почему же вы так уверены в том, что именно обвиняемая входила в дамскую комнату, скрывая лицо под густой вуалью?

— Разумно предположить, что это была она. Кто же еще? Она вышла и… Я не помню точно, во что она была одета, но я знаю, что женщина, которая вышла из дамской комнаты без вуали, — это та же самая женщина, которая вошла, скрывая лицо под вуалью. Я клянусь в этом.

— А если вы ошиблись и на вас в то время не было очков, вы могли бы точно ее опознать? — спросил Мейсон.

— Я была в очках.

— А если бы не было, вы не смогли бы точно опознать человека?

— Нет.

— Спасибо. У меня все, — объявил Мейсон.

— Это была наша последняя свидетельница, — встал со своего места Гамильтон Бергер. — Сторона обвинения на этом завершает представление дела.

Это заявление окружного прокурора явно озадачило судью Кейта и большинство сотрудников суда, которые пришли в зал, чтобы послушать, как Мейсон проводит перекрестный допрос миссис Мейнард.

— Суд объявляет десятиминутный перерыв, после этого начнется допрос свидетелей защиты, — постановил судья Кейт.

— Боже мой, Перри, что себе позволяет Бергер? Что за представление дела об убийстве? Я бы сказал, что он сделал это очень поверхностно и отрывочно, — заметил Пол Дрейк тихим голосом во время перерыва.

— Нет, Пол, он очень ловко и умело ведет дело, — не согласился с детективом Мейсон. — Здесь было представлено уже достаточно для обвинения моей клиентки в убийстве, причем умышленном, если защита ничего не предпримет. А выбор у нас совсем небольшой — вызвать или не вызывать миссис Фарго для дачи показаний.

— И оба варианта не обещают ничего хорошего? — уточнил Дрейк.

— Оба ужасны, — сказал Мейсон. — Если мы не позволим ей давать показания, то судья отправит ее в тюрьму. Если мы отправим ее в место для дачи показаний, а она попытается подтвердить свое алиби, ей конец. Она сама себя утопит. Ее единственный шанс — это рассказать то, что, по моему мнению, случилось на самом деле. А она по какой-то причине не хочет это рассказывать.

— А что произошло на самом деле? — спросил Дрейк.

— Миссис Фарго собиралась поехать на автобусе в гости к матери, но поссорилась с мужем, — начал объяснения Мейсон. — Он инвестировал ее личные средства, которые она унаследовала от богатого дяди. Сейчас, как я думаю, можно легко доказать, что Фарго перебрасывал деньги со счета на счет и увел у нее тысяч двадцать пять, а то и тридцать. Я думаю, миссис Фарго, так сказать, поймала его за руку, и они серьезно поругались. Вероятно, она пригрозила сообщить в полицию о мошенничестве, Фарго запер ее в спальне и держал ее там фактически в плену. Я думаю, что она находилась там, пока я осматривал дом, притворяясь, будто собираюсь его купить. И я думаю, что Фарго собирался сделать ноги.

— А потом, как ты полагаешь, у них дошло до драки? — спросил Дрейк.

— Потом, как я думаю, Фарго отпер дверь и, вероятно, пытался ее задушить. У нее был нож, и она ударила его, не собираясь убить, она просто старалась защититься и била вслепую. Она ударила Фарго ножом в шею, повредила артерию, поняла, что натворила, и в панике бросилась вниз по лестнице, села в машину и помчалась прочь. Вероятно, она думала, что если успеет к автобусу, то обеспечит себе алиби. Я думаю, что она на самом деле собиралась лететь шестичасовым самолетом, но поездка на автобусе давала возможность обеспечить алиби. Я думаю, что она позвонила матери, чтобы та подтвердила версию с автобусом — будто она изначально собиралась им ехать.

— Предположим, она займет место для дачи показаний и все это расскажет. Это будет самооборона, — заметил Дрейк.

— Тот факт, что она пыталась сфабриковать себе алиби и дала письменные показания, чтобы его подтвердить, совсем не пойдет ей на пользу, а восстановит всех против нее. Это безнадежный вариант. И есть какая-то причина, не позволяющая ей сказать правду. Если бы я только мог докопаться до этой причины и представить истинный мотив ее поступков в качестве доказательства, то у меня появился бы хоть какой-то шанс.

— Может, это попытка защитить сына?

— Нет.

— А разве ты не можешь рассказать судье всю правду, как ты ее представляешь?

— Если бы я только знал причину, по которой она молчит, я мог бы что-то сделать. Но, не зная этой причины, я только могу ее еще глубже утопить. А потом все решат, что я придумал для нее красивую версию, а она на самом деле убила мужа, чтобы получить страховку.

— И большая страховка?

— Двадцать пять тысяч долларов. Как раз хватит, чтобы покрыть недостачу, образовавшуюся после всего, что творил ее муж.

— И она является бенефициаром?

— Да.

— Вот ведь дилемма! Ну, ты и попал, Перри, — покачал головой Дрейк.

— Задачка не из легких, черт побери, — кивнул Мейсон. — Единственное, что меня радует, — это то, что сейчас проходит только предварительное слушание. Если я смогу сделать хоть что-нибудь, чтобы опровергнуть показания этой миссис Мейнард, то мне будет гораздо проще, когда дело передадут в следующую инстанцию. Я буду лучше понимать, как мне действовать!

— Ты будешь пытаться добиться освобождения клиентки на этом предварительном слушании?

— Нет, — покачал головой Мейсон. — Я позволю судье оставить ее под арестом. Я не могу допустить, чтобы она давала показания. Я не могу ничего сделать, пока она мне не расскажет, что именно произошло.

— Ты считаешь ее алиби фальшивым?

— Конечно, — кивнул Мейсон. — Тут окружной прокурор хорошо поработал. Однако, может, мне и удастся дискредитировать эту миссис Мейнард после того, как мы выясним историю с очками. Обрати внимание: запасной пары у нее нет. Может, как-то получится сделать упор на этом. Я не буду затягивать с защитой — только вызову доктора Рэдклиффа для дачи свидетельских показаний. Послушаем, что он скажет.

К Мейсону подошла Делла Стрит и тихо произнесла:

— Шеф, я могу внести еще один вклад в имеющиеся улики.

— Какой?

— Миссис Ингрэм пользуется теми же духами, что и ее дочь.

Мейсон переварил информацию.

— Не знаю, даст ли нам это хоть что-нибудь. Но это интересно. Однако Кларк Селлерс сказал, что конверт с деньгами подписан почерком Миртл Фарго. При этом она клянется, что не подписывала конверт для отправки мне, не отправляла мне деньги… Так, судья идет.

Судья Кейт занял свое место и повернулся к Мейсону.

— Есть свидетели со стороны защиты?

— Да, Ваша честь. Я хочу вызвать одного свидетеля.

Лицо окружного прокурора засияло в предвкушении перекрестного допроса миссис Фарго, но Мейсон пригласил совсем не ее.

— Доктор Карлтон Б. Рэдклифф, вызванный повесткой в суд как свидетель со стороны защиты, пожалуйста, займите место для дачи свидетельских оказаний.

В тишине зала кто-то громко закричал — хрипло, будто этого человека в эти минуты пытались задушить. Все повернули головы и увидели, как миссис Мейнард встает со стула.

— Вы не имеете права! — закричала она. — Вы не имеете права копаться в моих личных делах и вытаскивать…

Судья Кейт стукнул молоточком.

— Тихо! — крикнул теперь он. — Ведите себя в суде подобающим образом. Прошу зрителей соблюдать тишину. Все права участников процесса будут должным образом защищены соответственно прокурором и адвокатом.

Миссис Мейнард покачнулась, судорожно закашлялась, а потом рухнула назад на стул.

Мейсон хмурился в задумчивости, задавая доктору Рэдклиффу обычные предварительные вопросы, затем спросил:

— Вы имеете необходимую квалификацию и лицензию как доктор оптометрии?

— Да, сэр.

— Знакомы ли вы с миссис Ньютон Мейнард, свидетельницей, которая недавно давала показания?

— Знаком. Да, сэр.

— Видели ли вы миссис Мейнард двадцать первого сентября этого года?

— Нет, сэр.

— Нет? — переспросил Мейсон.

— Нет, сэр.

— Двадцатого сентября?

— Нет, сэр.

— А разве она не отдала вам очки в починку? — спросил Мейсон.

— Отдала.

— Когда?

— Двадцать второго сентября.

— Двадцать второго! — воскликнул Мейсон.

Мейсон повернулся к судье Кейту.

— Прошу Суд принять во внимание тот факт, что хотя этого свидетеля нельзя назвать враждебно настроенным, он отказался давать мне показания на том основании, что считает это предательством интересов клиентов. Он заявил, что даст показания, отвечая только на конкретные вопросы, и только если его вызовут повесткой в суд.

— Понятно, — кивнул судья Кейт и склонился вперед, демонстрируя таким образом свою заинтересованность.

— В котором часу двадцать второго сентября вы общались с миссис Мейнард? — спросил Мейсон.

— Около восьми утра.

— Ваш магазин открывается в восемь утра?

— Нет, сэр, но я живу в том же доме, где находится мой магазин, прямо над ним. И у меня в квартире стоит параллельный телефон. Миссис Мейнард позвонила мне в восемь утра и сказала, что у нее есть для меня очень срочная работа. Она спросила, как быстро я смогу выточить пару линз.

— И что вы ей сказали?

— Я ей ответил, что смогу выточить линзы не раньше следующего дня, и она попросила меня прислать ей очки домой, как только они будут готовы.

— Этот разговор состоялся в восемь утра?

— Плюс-минус одна или две минуты. Я только сел завтракать. Я всегда завтракаю в восемь утра.

— И после этого она лично принесла вам очки?

— Нет, не она. Их через несколько минут принес посыльный.

— Что за посыльный?

— Какой-то мальчик. Я его раньше никогда не видел. Очки были завернуты и лежали в пакете.

— Когда вы отправили миссис Мейнард отремонтированные очки?

— Двадцать третьего. Как и обещал.

— Значит, насколько я понимаю, миссис Мейнард прислала вам свои очки в начале девятого утра двадцать второго сентября и получила их обратно только на следующий день, — с торжествующим видом произнес Мейсон. — Следовательно, если у нее не было запасной пары очков, она не могла быть в очках двадцать второго сентября. Ваша очередь, мистер Бергер.

— Минутку, — вмешался свидетель. — Я не понимаю, задавали ли вы мне сейчас вопрос, но миссис Мейнард вполне могла быть в своих очках двадцать второго сентября. В починку были отданы не ее очки[13].

— Не ее? — Мейсону было очень трудно скрыть разочарование.

Окружной прокурор широко улыбался.

— Нет, сэр, не ее, — сказал доктор Рэдклифф. — Это были совсем другие очки.

— Вы уверены?

— Конечно, уверен. Это были очки человека примерно лет шестидесяти. У миссис Мейнард совсем другие очки.

— Вы хотите сказать, что точно знаете, какие очки носит миссис Мейнард? Помните все параметры? — спросил Мейсон.

— Нет, я не помню все параметры. Но я знаю, что это были не ее очки.

— А как вы смогли это определить, если не помните ее параметры?

— Мне достаточно один раз взглянуть на ее глаза и на конструкцию очков, чтобы определить, ее это очки или не ее. У миссис Мейнард характерный для близоруких людей большой зрачок и очень чистая склера, или белок глаза. Она страдает близорукостью, или миопией. А эти очки, наоборот, были для дальнозоркого человека, для человека лет шестидесяти.

— Вы можете по очкам определить возраст человека?

— Обычно да. На самом деле по очкам можно многое узнать об их владельце. Те очки, вероятно, принадлежали человеку славянского происхождения. Судя по размерам носа, они больше похожи на мужские, чем на женские. Нос картошкой и…

— Будьте любезны пояснить, как вы можете определить, что владелец славянского происхождения, после того как просто посмотрели на очки? — перебил Мейсон, явно раздраженный тем, что победа, которая, казалась, уже была так близко, вдруг начала ускользать.

— Я не могу утверждать с абсолютной уверенностью. Я сказал, что это вероятно, — ответил свидетель.

— А что заставило вас думать о славянском происхождении?

— По очкам можно многое сказать, — снова заговорил доктор Рэдклифф. — Ведь очки состоят не только из линз, еще есть оправа, а они бывают разной формы, типа, конструкции. Например, в тех очках, которые мне принесли, перемычка, или «мост очков», была очень широкой, а это указывает на большой нос картошкой. Дужки, наоборот, очень короткие, их длина составляет всего три с половиной дюйма — это расстояние от начала дужки, ее крепления, до загиба, или заушника. Подобные короткие дужки свидетельствуют о типе черепа, который присущ славянам. Обычно длина дужки составляет четыре, четыре с половиной, а то и пять дюймов. У людей другого происхождения больше расстояние от ушей до глаз. В дополнение к этому могу сказать, что левое ухо у человека, который носит эти очки, примерно на половину дюйма выше, чем правое. Кроме того, на наружной поверхности стекол имелись параллельные царапины. Это свидетельствует о том, что владелец этих очков часто их снимал и клал на стол стеклами вниз. Обычно частички пыли и грязи не оставляют царапин на оптическом стекле, но если класть очки на твердую поверхность, где, например, есть песчинки или еще какие-то твердые частицы, то поверхность стекол почти наверняка будет поцарапана. Это в особенности относится к очкам с такими закругленными стеклами, как эти. Они очень выпуклые, скорее всего, у человека, который их носит, глаза навыкате. И если такие очки класть линзами на стол, то очень велика вероятность, что стекла поцарапаются.

— И вы все это узнали по очкам?

— Да, сэр. По линзам и оправе.

— Почему они вас так заинтересовали?

— Это моя работа.

— А что вы делали с этими очками?

— Я заменил старые линзы на новые и отправил очки с посыльным на адрес миссис Мейнард в Лос-Анджелесе утром двадцать третьего сентября.

— У меня, пожалуй, все, — объявил Мейсон.

— И у меня тоже, — широко улыбаясь, сказал окружной прокурор. — Вопросов нет.

— У вас есть еще свидетели? — спросил судья Кейт у Мейсона.

Адвокат покачал головой.

— При сложившихся обстоятельствах, Ваша честь, мы, вероятно, не будем приглашать других свидетелей защиты. Мы не возражаем против продления ареста обвиняемой, если Суд издаст такой приказ. Однако поскольку приближается время обычного окончания судебных заседаний, я бы предпочел, чтобы обсуждение дела было отложено до завтра и я имел возможность обдумать ряд аспектов.

Окружной прокурор тут же вскочил на ноги.

— Мы против того, чтобы слушание этого дела затягивалось еще на один день…

— Возможно, завтра я предложу обвиняемой дать показания, — перебил Мейсон.

Гамильтон Бергер откашлялся.

— Если так, то я снимаю свои возражения. Сторона обвинения не возражает против перерыва в слушании дела до завтрашнего утра.

— Прекрасно. Значит, продолжим завтра в десять утра. Объявляю заседание законченным на сегодня, — сказал судья Кейт.