— Проклятье. Ты уверен, что ничего опасного? Может…
— Не может. Подробности — не ко мне, Ястреб.
Снова выругавшись под нос, Роне начертил на зеркале руну голосовой связи и шепнул в туман:
— Шуалейда врет. Ступай и найди убийцу, пока тобой не занялась МБ.
Ристана вздрогнула: подробные объяснения того, что с ней сделает Дюбрайн в случае смерти Шуалейда, не позабылись. И не позабудутся. Уж об этом Роне позаботился.
— Какие интересные подробности! — перехватила выпад сестры Ристана. Руки ее подрагивали от страха, но она продолжала наступление. — Не знала, что ваше высочество были так близки с Бастерхази. А еще говорят, что темные шеры не сходятся. Ерунда. Или вы меня обманываете? Нет, вы не могли убить столь милого юношу. Идемте сейчас же! Не поверю, пока своими глазами не увижу.
Последующие пререкания Роне не слушал. Вцепившись, Ристана никогда не выпустит добычу, а значит, она перероет всю башню Заката в поисках мальчишки. Но найдет ли?
— Ставлю Нинью, что его там нет, — задумчиво произнес Роне, проводив взглядом выходящих из покоев Ристаны сестер и стайку фрейлин.
— Ну так найди его, — пожал плечами Ману. — Иногда ты меня удивляешь, Ястреб. Вроде бы такой умный, а такой… И хватит уже страдать по Дюбрайну. Никуда он от тебя не денется. Конечно, если ты перестанешь вести себя как безмозглый идиот.
— Заткнись, сделай одолжение, — буркнул Роне и, положив руку на третье зеркало, сосредоточился на ауре убийцы.
Вчера Хиссова тварь была так близко, что при всем желании Роне не забыл бы этого запаха. След был на месте, у потайной двери в башню Рассвета, где убийца чуть не попался. Ниточка холодной миндальной горечи тянулась через Лес Фей в башню Заката, оттуда — в город, рассыпалась на десяток островков, разбросанных по всей столице. Площадь Близнецов, квартал оружейников, Гномий банк, доки, таверна у северных ворот, порт… Запах манил, обещал вот сейчас вывести на дичь…
Грохот, звон и ощущение горячего на руках выдернули Рональда из наваждения. Он разлепил глаза, с удивлением обнаружил, что горячее — это его собственная кровь, запятнавшая осколки зеркала.
— …ты! Куда тебя понесло, ворона щипаная? — мерцая от злости, ругался Ману. — Придурок! Немедленно спать! И не вздумай сдохнуть по великой дури, пока не обеспечишь меня нормальным телом! Слышишь? Эйты, тащи этого идиота в кровать и привяжи там, если будет брыкаться.
— Заткнись, думать мешаешь, — попытался отмахнуться Роне.
Не вышло. Эйты чхать хотел на его вялое сопротивление, веки снова слипались, ноги не держали, в ушах шумело. А перед глазами стоял след: прерывистая линия на карте столицы, петлями и зигзагами ведущая к порту. Конечно же, мальчишка сел на корабль, вот же он — идет вниз по течению, к Найриссе.
Надо же, сбежал. Или запутывает следы. Или сбежал…
Мысли не слушались, бежали по кругу, но это не помешало Роне уснуть с улыбкой: завтра он поймает тело своему старому другу и наконец-то не будет один.
…придумано светлым шером Саймоном Гросселем в качестве шуточной мести кузену, магистру Конвента Дитриху Шторму Гросселю. Однако через несколько лет доработанное и усиленное проклятие «Мышиного короля» обрушилось на Дассельбург, у бургомистра которого случился конфликт с одним из учеников магистра Шторма. Проклятием был заряжен артефакт, преподнесенный бургомистру в качестве взятки. К моменту, когда отряд МБ прибыл в Дассельбург, погибло более двухсот человек (в том числе бургомистр с семьей), а проклятие распространилось на половину города. По счастью, проклятие было модифицировано не настолько серьезно, чтобы автор первой версии, Саймон Гроссель, не сумел быстро найти способ противодействия. Город был очищен от проклятия за двое суток, все зараженные люди были спасены усилиями офицеров МБ. Ученик магистра Шторма, наславший проклятие, был казнен по личному приговору императора. Проклятие «Мышиного короля» с тех пор (более тысячи лет) занесено в список запрещенных. Для нейтрализации проклятия требуется уровень мастера ритуалистики. Рекомендуется проводить зачистку группой не менее трех шеров категории терц-максимум, имеющей в своем составе квалифицированного целителя.
Т.ш. Колин Бастерхази «Редкие проклятия»
2 день журавля, Суард
Дайм шер Дюбрайн
«Буду через пару дней. Срочные дела. Люблю тебя…» — вывел Дайм вечным пером, когда в дверь постучали.
— Войдите, — отозвался он, дописал последнее слово и только тогда поднял глаза на дверь.
— Срочное донесение вашей светлости, — отчеканил гвардеец, кладя конверт на стол, рядом с недопитым шамьетом и надкусанной булочкой. Заспанного и неодетого вида генерала МБ он дисциплинированно не заметил.
— Благодарю. Свободен.
Отдав честь, гвардеец покинул покои. А Дайм зевнул — за окном розовел рассвет — выудил откуда-то из королевских оранжерей розу, придавил ею записку для Роне, сунул в рот булочку и принялся надевать свежую сорочку. Донесение он, наученный многолетним опытом, не открывал — к Шельме не ходи, что едва прочитав его, придется куда-то бежать. И, судя по кривой печати с кленовым листом и привкусу страха, дело серьезно. Не станет советник Седейра, исправно сотрудничающий с МБ не первый десяток лет, беспокоиться по пустякам.
Одеваясь и допивая шамьет, Дайм старательно отводил взгляд от зеркала. Слишком велико было искушение оказаться рядом с Шуалейдой, когда она обнаружит бегство Тигренка. Так просто утешить ее, убедить в том, что не нужен ей этот мальчишка! Было бы просто, если не шутка Двуединых: золотые нити истинной любви, связавшие принцессу и убийцу. Нити, в которых запутались сразу четверо.
И все это распутывать Дайму. Потому что остальные трое лишь запутывают еще сильнее. А времени — времени, как всегда, в обрез.
— Проклятье!
Грохнув пустой чашкой об стол, Дайм отвернулся от зеркала и помянул недобрым словом вечные свары ирсидских герцогов и Светлейшего, так несвоевременно свалившего МБ на Дайма. Через семь дней император ждет первого отчета из Ирсиды, и плевать ему на личные дела бастарда. А добираться до Ирсиды даже на «Семерочке» не меньше суток — и остается… пять дней на все? То есть придется уехать даже до Большой Охоты? Проклятье…
«Надо Шуалейде тоже написать… — мелькнула мысль, — прочитать, что там Седейра, и написать…»
Пристегнув шпагу, Дайм сорвал печать, вскрыл конверт и тут же забыл обо всем прочем. Граф Седейра не просто боялся, он паниковал.
«…вынужден немедленно покинуть Валанту. Прошу вашу светлость донести до сведения Конвента, что в сложившихся обстоятельствах…»
Написанные дрожащей рукой строчки Дайм дочитывать не стал. Он сорвался с места, на ходу сунул письмо в карман — и распахнул окно.
— Шутник!
Снизу раздалось приветственное ржание. Не тратя времени на беготню по коридорам и лестницам, Дайм спрыгнул, смягчая полет воздушной волной, и приземлился на спину ирийской зверюге.
Зверюга всхрапнула, прижала уши — и понеслась напрямик через Лес Фей. И только на половине дороги Дайм сообразил, что записку Шуалейде так и не написал, а записку Роне — не отправил. Но может быть темный шер ее и так найдет? А Шуалейде Герашан расскажет, куда унесло Дайма. Или, если повезет, он сам с ней свяжется?
Шис подери эту спешку!
Солнце неспешно выкатилось на небо, запуталось в рваных облаках и зацепилось мохнатым розовым краем за шпиль Магистрата. Проснувшись, столица открывала окна и двери, вздыхала свежим ветерком с реки. Под птичий щебет, собачий лай, перестук колес по булыжнику и протяжные крики молочниц столица встречала второй день осени и готовилась ко всенародному празднику Большой Охоты, открывающему сезон бычьих гонок и прочих традиционных развлечений.
От графского дома в Верхнем Городе несло мышами, патокой и ужасом. Ни птичьего щебета, ни звона кастрюль или шварканья метлы — магнолии и платаны замерли, не смея шевелить листьями, особняки сливочного камня, украшенные мозаиками, колоннами и вычурными балкончиками, затаились и подглядывали из-под прикрытых ставен: кто посмел нарушить тишину?
Стук неподкованных копыт казался чуждым и неправильным, словно эста-ри-каста на кладбище. Даже привычный ко всему Шутник посреди улицы перешел с галопа на рысь, а за десяток шагов до приотворенных ворот — на шаг, и никакие понукания не могли заставить его двигаться быстрее. Но амулет в ладони, настроенный на темную магию, ничего не улавливал, как не чувствовал чужого дара сам Дайм. Даже крохотных искр условных шеров, даже бликов — словно драконья кровь разом ушла из Райхи.
За коваными воротами с монограммой и гербовой лисой притаилась тишина. Сладкая и тягучая, как патока, темная и мертвая, как ночь в Ургаше. Кипарисы и клены вдоль подъездной дорожки не шевелились, даже ветер не смел гонять по булыжнику первые осенние листья.
— Иди погуляй, — тихо велел Шутнику Дайм, спрыгнув на мостовую перед воротами.
Шутник попятился и фыркнул, мол, погулять — легко, а вот ближе к этому рассаднику зла не подойду даже ради тебя.
— Трусишка, — усмехнулся Дайм вслед зверюге, исчезающей в ближайшем кусте гортензий, и постучал в окошко привратницкой.
Никто не откликнулся. Дайм протиснулся в щель между створками — скрипнуть воротами было страшно, а к своим иррациональным страхам Дайм прислушивался очень внимательно. К дверям он крался тихо, словно вор, старательно не наступая на трещины между плитами. Перед ступенями остановился, принюхался: из приоткрытой двери несло затхлостью, старой патокой и острой звериной вонью.
— М-да. Дело ясное, что дело темное, — пробормотал он под нос и спросил чуть громче: — Есть кто дома?
Вместо ответа из-за дверей донесся мышиный писк и топот лапок. И — ни малейшего движения эфира. Сердце зашлось на мгновение, в животе похолодело.
Темное, очень темное дело.
— Да будет свет, — шепнул Дайм и кинул в темноту за дверью серебряную монету.
Радужная вспышка, звон разбитого бокала, чувство падения… И все вдруг встало на место: мыши, патока, ужас, тишина и пленка, прикрывающая область проклятия. Давно забытого за сложностью и опасностью — в последний раз его применяли с сотню лет назад.
«Изготовлено темным как минимум дуо, — мельком подумал Дайм, оценив интенсивность ощущения, и сунул бесполезный амулет-регистратор в карман, все равно авторства проклятия он не покажет. — Слава Светлой, что не самим Пауком, а то быть Суарду городом мышей. Руки оборву идиоту, который балуется с запрещенной дрянью!»
— Светлый шер! — послышалось вместе со скрипом дверей. — Проходите, граф ждет!
Створки распахнулись, явив дюжего лакея. Бледного, перепуганного до дрожи в коленках, с оловянно-бессмысленными глазами. За его спиной, в тягучей темноте, слышались звуки спешных сборов: топот ног, грохот и скрип, отрывистая ругань. Где-то в глубине дома раздался тонкий женский визг. И все это тонуло в шелесте мышиных лапок и голодном писке — сверху, снизу, со всех сторон.
— Где граф? — с порога потребовал Дайм. — Быстро зови.
— Я тут, светлый шер. — Из темноты вынырнул советник в сбившейся набок шляпе и дорожной куртке, уронил что-то стеклянное и нервно сжал руки. — Что это? Как он посмел?..
Дайм поморщился на «он», подразумевающее «Бастерхази», но ничего говорить шеру Седейре не стал. Потом.
Седейра выглядел смешным и жалким, совсем на себя не похожим. Его правая рука побелела и отекла, следы мышиных зубов истекали призрачным гноем. Запах страха и патоки вился вокруг советника, туманными щупальцами полз по полу и пронизывал весь дом.
— Отставить панику! — рявкнул Дайм.
Граф и лакей дружно подпрыгнули и вытянулись во фрунт, в глазах обоих появилось осмысленное выражение. А Дайм продолжил — на тех, кто служил в армии, командирский голос действует безотказно:
— Рядовой, зажечь свет, собрать всех в холле, открыть окна! Шер Седейра, доложите обстановку.
— …дядюшка-то умер еще весной! — рассказывал чуть пришедший в себя граф. — Посылку я не трогал, велел отнести в магистрат на обследование. Посыльный сразу ушел, я проверил — ничего он не подбросил и не оставил. Легли спать как обычно. А среди ночи оно меня укусило!..
Старший Седейра показал отекшую руку и кивнул на жену, младшую дочь и слуг. Те сбились кучкой перед открытым окном, в самом светлом месте холла, и сонно хлопали глазами. После первых укусов прошло больше трех часов, и паника уже сменялась оцепенением.
— …уехать, но все лошади пали!
— Не пали, уснули, — прервал его Дайм. — На лошадей это действует быстрее.
— Так разбудите! — сорвался на крик советник
— Отставить панику! — снова рявкнул Дайм. — Где ваш младший сын?
— Эдуардо ночевал у этой, как ее, — шепнул граф, оглянувшись на дочь: даже сейчас он не мог назвать содержанку собственного сына по имени. — А сейчас уже в магистрате.
— Пошлите за ним. А сейчас мне нужен кот. Быстро. И кувшин с вином, молотый перец, имбирь…
Дальше все было просто, нудно и долго, как и всегда с ширхабом драной ритуальной магией.
Сначала Дайм готовил «эликсир», щедро сдабривая горячее вино пряностями и заклинаниями. Затем, напоив графских домочадцев, велел слугам выметать по всему дому мышиный помет и жечь во дворе. Зачаровал тень кота, чтобы охотилась на призрачных мышей, самого кота — чтобы приносил живых. Эдуардо, единственному из Седейра имеющему дар, приказал собирать мышей в мешок, графу — поить жену и дочь отваром и молиться Светлой, читай, не мешаться под ногами. А сам, от всего сердца желая вертеться поднять и заново придушить мерзавца, придумавшего «проклятье мышиного короля», обошел весь дом с трещоткой, кошачьим хвостом и детской песенкой про кота на крыше. Из каждой комнаты, из каждого чулана он вычищал тягучую патоку и страх: упаси Светлая упустить хоть уголок, и проклятье поползет дальше.