Так повелось, что в поисках экзотики, малоизвестного и необычного мы обращаем свой взор на дальние страны. Там и трава гуще, и вода слаще, и жизнь интереснее. И вот результат небрежения собственной историей и географией: мы больше знаем о племенах, обитающих в бассейне Амазонки, о пигмеях и готтентотах Африки и аборигенах Австралии, чем о народах, живущих ну хотя бы в Сибири или на Дальнем Востоке.

Что нам известно, к примеру, о енисейских кетах, о нивхах Амура или о северной народности юкагиров? Да ничего или самая малость. А о нанайцах, бывших гольдах? Только то, что мы вычитали в свое время у Арсеньева, познакомившего нас с Дереу Узала, охотником и следопытом, добрым и умным язычником, понимавшим природу и жившим с ней в тесном, можно сказать, кровном единении.

Следуя за классиком, мы должны еще раз повторить, что мы ленивы и нелюбопытны и охотнее обращаемся к привозным чудесам, нежели ищем это чудесное у себя.

А между тем в той же Сибири недвижимо лежат вековечные пласты столь неизвестной и необычной жизни, что любопытный романист мог бы до конца своих дней черпать из нее сюжеты поистине сказочные.

Но верно сказано: нельзя объять необъятное, а потому мы сузим круг нашей заинтересованности хотя и до ограниченного, но все же обширного района, лежащего между Уральскими горами на западе и низовьями Иртыша на востоке; течением реки Конды на севере и рекой Тавдой на юге. Край дремучей, урманной тайги, бесчисленных речек, озер и непроходимых болот, с давних пор заселенный сибирскими татарами, хантами, манси и русскими — потомками казаков Ермака и поздними переселенцами.

Здесь все необычно, и природа не могла не создать здесь особый тип охотника-промысловика, в котором причудливо переплелись физические и духовные качества, верования и жизненная философия всех четырех народов, только что упомянутых нами.

Что же это за тип, сложившийся бог знает когда и сохранившийся до наших дней? Да простят автору его ретроградство, но этот тип есть самый настоящий язычник, одушевляющий природу и в соответствии с этим ведущий свою родословную от какого-либо зверя или птицы. В районе, о котором идет речь и который известен этнографам многих поколений как Тобольское Заболотье, и по сей день насчитывается не меньше двух десятков охотничьих родов-тухумов, носящих название животных и птиц. Вот только некоторые из них: кону-тухум — род росомахи; юша-тухум — олений род; бёре-тухум — род волка; торна-тухум — род журавля; карга-тухум — вороний род; аккош-тухум — род лебедя и т. д.

Как закреплялось за определенными группами людей их родовое название — этот вопрос мы обойдем; отметим лишь, что накладывает на охотника принадлежность к тому или иному роду. Первое и самое главное — запрет охотиться на своего родоначальника, то есть охотник из рода журавля не имеет права убивать эту птицу, равно как охотник из рода волка никогда не участвует в волчьих облавах. Нарушение запрета каралось изгнанием из рода и даже смертью. Сейчас этот обычай соблюдается не так строго, но еще в двадцатые — тридцатые годы его придерживались неукоснительно.

Одним из главных, или сильных, родов в тамошних краях всегда считался аю-тухум, род медведя. К нему принадлежат и герои нашего повествования, а потому последуем вновь за ними и проследим до конца хитросплетения и роковые моменты их судеб.

Жить среди людей, предок которых медведь, — это ли не гордость для мальчишки? Тем более если твой отец, пусть даже и названный, во всем верховодит у этих людей. С ним почтительно здороваются, к нему идут за советом; он говорит, что и как надо делать, чтобы была удачной охота, а жизнь обеспеченной. Но не только за этим шли к Маркелу Наконечному. Был он еще и лекарь, снимал всякую боль и вправлял кости, а главное — будто бы умел угадывать судьбу. Правда, об этом говорили по-разному. Одни — что самому Маркелу дана способность все узнавать о человеке, другие — что этому его обучила жена, вогулка Василиса, потому как у своих, у вогулов, Василиса была колдуньей. Что у нее, мол, и сейчас есть всякие коренья и смолы, которые, коли их выпить, делают человека вещим.

Кто тут был прав и правда ли все это — Яшка не знал, но охотники свято выполняли все, чему наставлял их Маркел, и Яшке приходилось по душе, когда он видел, как внимательно слушают отца охотники.

Они и к нему относились не так сдержанно и сурово, как к другим ребятишкам, — и потому, что Яшка жил в доме Маркела, и потому, что он удивлял их своей страстью и способностью к охоте. Удивлялись его раннему умению хорошо стрелять, быстро разбираться в звериных следах, неприхотливости к удобствам, без которых не вынесешь постоянную жизнь в лесу. Каждый охотник на свой лад обучал Яшку какому-нибудь делу: один — разжигать при любой погоде костер, другой — быстро и без всяких огрехов снимать шкуру с добычи, третий — правильно набивать патроны. Во всех этих делах были свои умельцы, и Яшке передавался лучший опыт, которого не накопишь, если охотишься сам по себе.

На привалах в лесу, когда готовили пищу и потом ели, рассказывались разные истории, в том числе и о медведях, причем охотники никогда не называли медведя его именем, а всегда по-разному — бабаем, когтистым стариком, дедушкой, но чаще всего коротким и непонятным для Яшки словом — аю. Раз Яшка не вытерпел и спросил, что означает это самое аю. Оказалось — медведь. А вот откуда это слово пошло — никто из охотников толком не знал. Некоторые говорили, что от татар, которые всегда жили здесь, другие им возражали — ни от каких не от татар, а от вогулов. Да и свой род охотники называли не родом, а еще более непонятно, чем аю, — тухумом. А вместе, стало быть, и получалось: аю-тухум, медвежий род.

Все это было интересно, но Яшку давно занимал один вопрос: как же так получается, что охотники из медвежьего рода не охотятся на медведей? Другие — так сплошь и рядом, а эти нет. Дай бог, раз в году и убьют какого-нибудь. Привезут в деревню, а потом соберутся все в одном доме и пляшут да поют вокруг этого медведя. Мясо едят, но разве хватит одного косолапого на всех? По кусочку только и достается.

Нет, существующее положение было Яшке не по нутру. Охотиться так охотиться. В лесу этих медведей полно, хоть каждый день стреляй, однако никто и не думает, обходят за версту, если увидят.

Такое недоумение долго продолжаться не могло, и Яшка наконец пристал с расспросами к отцу.

— Нельзя, сынок, стрелять дедушку, — ответил Маркел. — Он наш сродственник, а как же ты убьешь сродственника?

— Другие же стреляют, — возразил Яшка. — Вон дядька Иван Басаргин.

— Федотыч-то? Федотыч нам не указ, он из другого рода, потому и охотится. А убьем мы — грех на душу возьмем, а за грех, Яша, спросится. Был у нас один такой. Убил втихую дедушку-то, никто и не знал, а на другого самострел поставил. На тропе, значит. Так что ты думаешь? Сам и налетел на стрелу-то. Нашли, а у него эта самая стрела наскрозь вышла. Правда-то есть, сынок.

Яшка не посмел перечить отцу, но слова Маркела его не убедили. А сам Маркел подумал: как бы не упустить парня. Ишь куда занесло дьяволенка — дедушку ему подавай! А кто виноват во всем? Ты и виноват, Маркел. Только и учишь стрелять да выслеживать, а о главном ни гу-гу. Все ждешь, когда сын повзрослеет, а он вон какой, из молодых, да ранний. А может, и не ранний — в каком годе нашли-то его? Чай, в двадцать первом? А сейчас, слава богу, тридцать третий. Пятнадцать уже Яше, а то и поболе, точно-то никто не знает. Так что хватит откладывать дело, Маркел, пора исполнять, что задумано.

Какое дело имел в виду Маркел Наконечный — об этом читатель скоро узнает, и мы не будем забегать вперед, тем более что надо еще кое-что сказать о Яшке.

Разговор с отцом, как уже сказано, его не убедил. Он горел желанием испробовать себя на медвежьей охоте, а потому решил, в обход отцовских предупреждений, найти человека, который помог бы ему осуществить страстно лелеемую мечту. Собственно, искать такого человека и не приходилось, он был давно у Яшки на примете — это его Яшка упомянул в разговоре с отцом.

Иван Басаргин, которого все в деревне называли по отчеству — Федотычем, был в глазах Яшки именно тем охотником, каким пятнадцатилетний подросток спал и видел себя. Сильный, спокойный, а главное, независимый, Федотыч не первый год охотился на медведей. Медвежья охота — дело нешуточное, на медведя ходят целой ватагой, и только немногие храбрецы могут схватиться с ним один на один. Федотыч был таким одиночкой, и это особенно привлекало Яшку, в характере которого самостоятельность, а вернее нежелание слушаться кого бы то ни было, являлась едва ли не главной чертой. Помощников и подсказчиков Яшка не выносил. Другой особенностью его натуры была крайняя нетерпеливость. Задуманного он всегда хотел добиться как можно быстрее, не считаясь при этом ни с чем. Как мы увидим позже, именно это качество во многом определило дальнейшую судьбу Яшки; сейчас же оно подтолкнуло его на встречу с Федотычем, что также не пройдет бесследно.

Встретиться с медвежатником у него дома — на это Яшка не решился, побоялся огласки. У Федотыча и жена, и две дочери, навострят уши, а потом растрезвонят обо всем. Яшка подкараулил охотника, когда тот возвращался из леса.

— Здорово, дядька Иван! — сказал он, стараясь не тушеваться перед Федотычем.

— Здорово, коли не шутишь. Куды это на ночь глядя собрался?

— Дак никуды, тебя жду.

— Меня? — удивился Федотыч. — Это ишшо зачем?

Яшка не имел привычки подходить к делу издалека.

— Возьми меня на охоту, дядька Иван.

— На охоту? — еще больше удивился Федотыч. — Какая ж летом охота, Яшк? Зимой — другое дело.

— Дак я и говорю про зиму. Возьмешь, а?

Федотыч был наслышан о Яшкиных успехах, и в эту минуту пожалел, что у него нет такого вот, как этот паренек, сына, с которым можно было бы ходить в лес, но что-нибудь пообещать Яшке он не мог. У него не было прав ни распоряжаться Яшкиной жизнью, ни переступить запрет, по которому охотникам из медвежьего рода не дозволялось убивать медведей. А Яшка жил у этих охотников, и запрет в полной мере касался и его.

— Не могу я, парень, — ответил он. — Рад бы, да не могу. Нельзя тебе ведмедей бить. Дознается Маркел со своими — и тебе достанется, и мне голову сымут.

Говоря так, Федотыч не думал, что Яшка расценит его слова по-своему. Но именно это и случилось. Яшка воспринял сказанное как проявление трусости со стороны Федотыча, и на его лице отразилось презрение.

— Ну и целуй в ж… своего Маркела! — зло сказал он.

— Да ты што, парень?! — опешил Федотыч. — Пошто отца-то поливаешь?

— А-а! — отмахнулся Яшка и быстро пошел в сторону деревни.

Ну и сучонок, думал Федотыч, глядя ему вслед. Подрастет — волком станет. Это ж надо, про отца так!..

Постояв еще немного, Федотыч пошел домой. Они с Яшкой жили на разных концах деревни, и сейчас их дороги расходились. Но, шагая каждый к своему дому, они еще не догадывались, что через много лет эти дороги сойдутся и сведут их уже как врагов.