Кишлак Айноче, довольно большой, раскинулся в долине небольшой горной гряды, километрах в четырех от дороги Хайротон – Кабул. Сюда, по разведданным спецотдела, спустилась с гор крупная (около 200 человек) банда с целью нападения на автоколонны. Информация была серьезная, поэтому решено было провести упреждающие действия.

Ваханов посчитал, что с учетом советской танковой поддержки двух афганских батальонов будет достаточно. В три часа утра батальоны подтянулись к штабу, Ваханов, собрав командиров, поставил перед ними задачу и рассекретил населенный пункт, где находится бандформирование. Решено скрытно окружить его и принудить моджахедов к сдаче. В этой операции принял участие и советник командира оперативного батальона. Парень из Армении, но русский, с круглым лицом и нерешительным взглядом. Живет по принципу «если ты не трогаешь работу, то и она тебя трогать не будет». Это именно его, располневшего, не сразу узнал приехавший из отпуска советник. На операции почти не ходит, хотя это его прямая обязанность. Чеки (денежное довольствие) прессует.

   Прибыли к месту вместе с командиром подразделения «трубачей» на его БТРе. Танк, который он захватил с собой, гудел сзади. Его поставили на возвышенности, откуда деревня вся на виду. Рядом, на командном пункте, трехметровая каменная стена для безопасности от шальной пули и все командиры афганских подразделений уже совещались под ее защитой. Кишлак был окружен по темноте, незаметно для банды и когда по громкоговорящей связи им предложили сдаться, они проснулись и началась

такая ожесточенная стрельба, что нападавшие не могли поднять головы. Танк с высотки помогал, как мог, разбивая с тыла глиняные сооружения, откуда огрызались засевшие «духи». В сторону штаба тоже летели пули, но стена – защита надежная. Однако от звука выстрелов рядом стоящего танка защитить не могла. Он стрелял часто и пыль, взорванная звуком, поднималась и висела над ним красным облаком. Если танк при каждом выстреле подпрыгивает, то что говорить о барабанных перепонках офицеров около него, они не были рассчитаны на столько децибел. У Еремея три дня болели уши. Банда, захваченная врасплох, оказалась крепким орешком. Стояли на смерть, и батальоны, сформированные наполовину из таких же душманов, не выдержали, самостоятельно сняли осаду, фактически бежали, понеся потери – два убитых и двадцать раненых. Когда афганские вояки отошли, пули моджахедов, предназначенные им, полетели в сторону штаба. Они яростно кромсали камень с внешней стороны стенки. Ощущение – не хотелось, чтобы кто-нибудь испытал его. При-жавшиеся к внутренней стороне командиры с обидой наблюдали, как всего в трехстах метрах от них по дороге строем уходили их батальоны. Когда они прошли КПП, из колонны шествующих сорбозов неожиданно прозвучала длинная автоматная очередь по беззащитному тылу «генералитета» и пули, к счастью, благополучно просвистели над ним. Ваханов как-то не обращал внимания на советника из Армении, а когда посмотрел – круглое белое лицо его было серым от страха, и в глазах застыл ужас. Трусость подобна открытым клапанам парового котла, по которым утекает жизненная энергия и как бы парализует его. Даже физически сильный человек в момент драки становится слабее тщедушного, если тот владеет собой. Слабость не извинительна ни в каких формах, ибо за слабостью стоит тень ничтожества. В дальнейшем советник отказывался участвовать в военных операциях, чтобы сохранить свою драгоценную жизнь. Кто боится потерять свою жизнь, тот не способен по настоящему радоваться ей.

                «Последний бой, он трудный самый»

   Следующая неделя Еремея была до предела заполнена поездками, только в Ташкурган ездил пять раз. Там, кроме местного царандоя, дислоцировалась еще маневренная группа советских пограничников. Они тоже воевали на территории провинции Саманган, но только в пределах пятидесятикилометровой зоны от границы с СССР. Ваханов частенько заглядывал к ним и по служебным делам, и по просьбе советников. К ним постоянно летали «вертушки» из Союза и можно было, как говорилось, отправить письма, минуя тормозящие барьеры, и даже получали посылки, начиная с березовых веников. Кроме того, Еремею нравилась приветливость командира мангруппы Авдеева и дисциплина в подразделении. Воины, дежурившие на КПП, одетые по уставу, в бронежилетах, всегда строги, немногословны, но вежливы. Они никогда не позволяли себе расхлябанности или вольности и, хотя знали уже советника, но пропускали, только доложив командиру. Еремей до сих пор сохранил уважение к «погранцам».

   Как-то после рабочего дня Ваханова позвал старший советник:

– Слушаю, Иван Никитович.

– Тебе не приходилось заниматься благотворительной деятельностью?

– Нет.

– Завтра медик из ДШБ принимает жителей соседнего кишлака, поприсутствуй с ним.

– Хорошо.

На другой день Еремей встретился с лейтенантом медицинской службы, и они расположились втроем с переводчиком за столом выделенного им помещения. За дверями образовалась очередь полутора десятка больных. Лейтенант разложил на столе крупные белые таблетки. Первый посетитель пришел с жалобой на боль в ноге. Эскулап выслушал его и дал несколько таблеток. Афганец благодарил его. Следующий зашел с жалобой на боль в желудке, доктор и ему дал этих же таблеток. И таким образом наделял каждого медикаментами из запаса, лежащего на столе.

– Что это за таблетки – панацея от всех болезней? – заинтересованно спросил Еремей.

– Да обыкновенный аспирин, – ответил он.

Ввести в заблуждение простодушного посетителя, конечно, не трудно и даже лекарство может помочь по приказу самовнушения, но зачем же обманывать верящего в тебя человека? Когда слышишь поющую птицу, не тряси дерево. Кстати, любой обманщик, по законам Космического права, не уйдет от того, чтобы самому не сделаться жертвою обмана.

   Возвращаясь обратно в город, попали в песчаную бурю. Закрутило, завертело, засвистело вокруг и потемнело. Вспомнился С. Есенин: «и тысячью гнусавивших дьячков, поет она плакидой, сволочь вьюга, и снег ложится вроде пятачков, и нет за гробом ни жены, ни друга». «Афганец» напоминает нашу снежную метель, по которой соскучился Еремей. Оказывается, можно скучать и по метелям. Добрались благополучно.

Конец октября. Моджахеды готовятся к зиме: утепляются, запасаются продуктами, керосином и имеют намеренье сделать какую-нибудь гадость народной власти. Крупная банда Хушвакта, спустившись с гор, подтянулась к городу, и мобилизовались другие группы бандитов. Ждать нападения себе дороже, надо дать «духам» решающее перед зимой сражение. «Куликовым полем» выбрали предгорье в десяти километрах от города. День выдался холодный и неприветливый. Ваханов быстро катит по трассе в подразделение к своему боевому другу, чтобы согласовать совместные действия войсковой операции. Уже проехав последние дома Айбака, советник увидел на возвышающемся справа плато несколько машин и группу афганских солдат. Они нахо-дились около одноэтажного строения, похожего на длинный сарай. С обратной стороны его у стены, поставлено в ряд человек пять-шесть гражданских. Почуяв что-то странное в их поведении, Еремей спросил афганца-водителя:

– Что они собрались там, в ранний час?.

– Расстреливают душманов, – будничным голосом ответил он, – это специальное место для расстрела.

Не приходилось мушаверу ранее видеть подобное. Он считал, что такие «мероприятия» проводятся тайно в подземелье, а здесь у дороги, на виду у всех. Но, очевидно, каждая власть решает свои проблемы по-своему. Возможно для устрашения инакомыслящих.

   С Кипариным Володей договорились быстро. Он берет два танка и на своем бронетранспортере к сроку будет в городе. Следующим утром бронетехника и «доблестные» войска царандоя двинулись в сторону гор. Прошлись, как всегда, по крестьянским огородам и втянулись в гористую местность, заросшую деревьями. Они росли редко, но было много. Еремей не припомнит, чтобы приходилось воевать в похожей местности. Боевые подразделения, на этот раз привлекли и армейский полк, ушли вперед и скрылись за деревьями. Штаб командования расположился на небольшой ровной площадке, примерно в две сотки, огороженной полуметровым заборчиком около двадцатиметровой одинокой скалы. На самый верх ее послали сорбоза для наблюдения. Обзор был неплохой, но только на пятьдесят процентов равнины в сторону города, остальное закрыто лесом. Афганские военные сразу включились в работу, судя по нарастающим звукам боя. Минометные батареи батальонов, находившиеся вне видимости штаба, помогали воюющим своим огнем. Оба танка тоже были там, голоса их различались редкими грохотами пушек. Ваханов с переводчиком слушали жуткую музыку боя в БТРе командира танковой роты, который дистанционно командовал своей бронетехникой по рации, густо пересыпая речь междометиями непечатаных слов. От этого приказы были в два раза длиннее, но усваивались, как думал он, лучше. Нормальные слова, печатные, в его речи стали появляться еще реже, когда один из командиров доложил, что у его танка слетела гусеница. И это под шквальным огнем «духов». Русский мат известен по всему миру. Даже считалось особым шиком материться, не повторяясь в течение 10-15 минут (боцман на флоте). Во многих семьях сквернословие вросло в быт и считается нормой поведения. Выходцы из таких семей уходят в жизнь с грузом этого порока, и не влияет на него ни белый воротничок с галстуком, ни большие звезды на погонах, ни даже респектабельность. Страшный нож не за поясом, а на конце языка. Невежество никогда не поверит, что бранные слова заражают пространство вокруг и поэтому противны Божественному Началу. Кроме того, они отнимают жизненную энергию, необходимую для здоровья сквернослова, который к концу жизни тупеет.

   Состояние нервозности капитана передалось и Ваханову с переводчиком, особенно после того, как он их высадил с бронеранспортера, и уехал, на помощь танкистам вместе с рацией. Они остались одни, как в древние времена матросы, высаженные на остров, населенный только аборигенами. Командный состав афганцев в углу площадки столпился у единственной рации, остальные – охрана, человек тридцать, сидели на земле в ожидании приказа. Здесь не было никакой техники или строения, за которыми можно было бы укрыться, а пули уже свистели над головами. И именно в этот момент наблюдатель со скалы вдруг сообщил, что вдоль опушки леса сюда движется большая группа душманов. Минут через пятнадцать он снова закричал что-то на своем языке.

– Со стороны города еще одна банда спешит на помощь, – расшифровал переводчик. Лучше бы не переводил. С площадки ничего не было видно, но плотность огня усилилась. Напряжение возросло.

– Когда «духи» подойдут на расстояние видимости, будет жарко, – сказал вслух Еремей, но сохранял хладнокровие. Он видел, что афганские офицеры принимают экстренные меры и сорбозы встали с земли, готовясь к бою. Взрыв на площадке прогремел неожиданно среди солдат в тридцати метрах от шурави. Они, как по команде, упали на землю. Потом еще один. Все это происходило под звуки непрекращающегося за лесом боя и свисты пуль. Переводчик запаниковал:

– Батальонные минометы перепутали цель и бьют по нашей группе!

В такой сумятице трудно понять, откуда угрожает опасность. Еще взорвались два снаряда на площадке. Ранило двух солдат. «Мы оказались в ловушке, могут всех перехлопать» – мелькнула мысль. Главное, не поддаться чувству страха, иначе он моментально овладеет тобой. Так продолжалось около часа, пока отозванная часть войск не ушла навстречу бандам, которые не стали вступать в сражение и отошли. И за лесом тоже стихло. Афганский медик стал осматривать раненых. Один осколок, застрявший в ноге солдата, он вытащил, а у второго ушел глубоко в живот. Осколки оказались от противотанковых гранат, а не от мин, как думали, значит, стреляли «духи» из леса. Еремей подобрал один на память. Вскоре вернулись танки и долгожданный БТР.

– У меня погиб один воин, – печально произнес Володя, – убило осколком разорвавшейся гранаты, и показал на хвост стабилизатора, торчащий из резинового коврика, защищающего гусеницу. Солдат срочной службы, которая так неожиданно для него закончилась, с безучастным лицом лежал на полу бронетехники. Так и ехали с ним. Внезапно оборванная молодая жизнь вызывает тягостное чувство, тем более, когда перед глазами. В дальнейшем он был посмертно награжден орденом Красной Звезды.

   Высадившись около «своей родной хаты», «утомленные боем», зашли в коридор, где увидели всех советников, что-то громко обcуждавших, около рации, стоящей на тумбочке. Они враз замолчали, но в молчании чувствовалось уважение к прибывшим. Рация была установлена на одной частоте с рацией БТРа и весь период операции советники болели, как на футболе, за «наших», а издалека события всегда кажутся более страшными, чем при непосредственном участии.

   Через несколько дней главный праздник милиции – 10 ноября. Представительство МВД поздравило всех, а лучшего одарило грамотой: «За безупречное исполнение интернационального долга» – на провинцию одна. Ваханов скромно положил ее в че-модан. Командующий царандоем тоже не мог обойти этот день и пригласил всех советников на торжественное собрание. Перед входом в управление полиции поставили стулья, днем еще было тепло, советники заняли первые ряды. На крыльцо водрузили трибуну, а над ней, на крыше здания, установили портрет Горбачева. Где только нашли такой большой. Михаил Сергеевич пристально разглядывал каждого сидящего перед ним, но в нетрезвом виде среди присутствующих никого не было. Антиалкогольный закон исполнялся и в милицейский праздник.

   Время летит неумолимо и работает уже на Еремея – не за горами дембель, но что-то иногда покалывает сердце под левой лопаткой. Наверно, отпуск пошел не на пользу, понесло же его с канистрой в Старую Каменку. И чем ни больше стал думать о болезни, тем больше стала донимать его. Надо лететь в Кабул провериться. Там три дня жил у земляков, которые рассказали, что два дня назад от взрыва в аэропорту пострадали четверо советских. Судьба часто наносит удары ниже пояса.