16 марта 1942 года, Одесса

Зина толкнула тяжелую дверь, вросшую в землю. В лицо сразу, с порога, ударила тяжелая волна запахов — смесь сивухи и табачного дыма, жареного лука и прогорклого сала, а главное, — приторного запаха давно не мытых человеческих тел.

Зина мало знала таких кабаков. Но время от времени, уходя с головой в очередное расследование, она погружалась в эту неповторимую атмосферу одесского прошлого. Тех самых кабачков в дебрях города, где встречались легендарные одесские бандиты. И все эти притоны были как две капли воды похожи один на другой.

Это был уже второй кабак, куда она пришла в поисках Кругляка. Когда-то у нее был роман с капитаном уголовного розыска — грязноватый, надо признать, роман. Но из того прошлого остались разговоры об этих одесских притонах. И теперь Зина отправилась в них, чтобы найти Кругляка.

Первый притон находился недалеко от вокзала, и Кругляка в нем не было. Зина заплатила марку толстой тетке за стойкой бара и все у нее узнала. Та даже описала ей Кругляка: толстый, лысый, морщинистый, похож на сдувшийся шарик. Собственно, это почти все, что Крестовской надо было узнать. Среди посетителей не было подходящих под такое описание. И Зина пошла дальше, твердо решив довести свои поиски до конца.

Второй притон — кабачок в подвале — находился на Новорыбной улице. Ступив на порог, Зина сразу увидела, что здесь совсем не много людей. В глаза ей бросился толстяк, сидевший в самом дальнем углу за кружкой пива и воблой, разложенной на газете. Он был один.

Подойдя, Зина решительно уселась за его столик. Толстяк вскинул на нее уже осоловевшие глаза.

— Ты Кругляк? — сразу спросила она.

— Тебе-то чего? — лениво отозвался тот.

— Заработаешь пару монет, если будешь мне отвечать.

— Смотря чего отвечать, — уклончиво протянул толстяк.

— Ты знал Щипача?

— Щипач умер. Почему я должен о нем говорить? — Кругляк, похоже, даже не удивился.

— Ну хотя бы, чтобы заработать марку, — Зина показала деньги.

— Ладно, — толстяк быстро выхватил марку из ее рук, — я Кругляк. И что?

— Я хочу услышать о Щипаче.

— Умер он, — вздохнул он. — Зря вот только деньги платишь. Пришибли его какие-то суки. Сейчас, видишь, сколько делов… Со всеми плохо. Пришибают почем зря. Так пришибли и его…

— Ты хорошо его знал?

— Ну как хорошо… — Кругляк отхлебнул пива. — Из наших никто с ним не водился. Честно скажу: сука он был конченая. Но по старой дружбе — да, кое-что знал.

— Чем занимался Щипач, что он делал на кладбище? — наступала Крестовская.

— Э, нет, — Кругляк опасливо покосился по сторонам. — Этого я тебе не скажу. Мало ли, кто ты.

— Скажешь, — Зина достала вторую марку.

— Эх, была не была! — хлопнул себя по колену толстяк. — Такие деньги с неба не падают… Щипач, в общем, он… Он лазил ночью на кладбище, в те места, где стреляли днем, и… Короче, обносил трупы расстрелянных, что там осталось. И еще выбивал у них золотые зубы. Если румыны грабили перед расстрелом, отбирали все ценные вещи, то зубы — кто их возьмет? Вот он камнем зубы и выбивал.

У Зины потемнело в глазах. Выбивать золотые зубы изо ртов расстрелянных людей! До какой только подлости не дойдет человек!

— Но он не один был, — продолжал Кругляк, — с ним еще кто-то ходил. Кто точно, я не знаю, но в больницу его отправили одного.

— А ты почему с ним не ходил? — прямо спросила Зина.

— Я что, совсем конченый? — возмутился Кругляк. — Это ж какой сукой надо быть, чтобы с людьми такое делать? И так ни за что постреляли их… Нет, я бы никак на такое не пошел!

Зина усмехнулась. Вор с понятиями — ей было удивительно слышать это…

И, распрощавшись с Кругляком, она поспешила уйти из этого места, такого странного и страшного.

Трупы на кладбище — все вокруг этого вертелось. Зина чувствовала, что от Кругляка получила какую-то важную информацию, но пока не могла разобраться, насколько это ей поможет…

* * *

Ночь с 17 на 18 марта 1942 года, Одесса

— Нам придется расстаться на несколько дней, — очень тихо, словно уговаривая, произнес Генрих, и Зина тут же почувствовала, как напряглась его рука.

Они лежали в сплошной темноте, тесно прижавшись друг к другу, и только отблески из приоткрытой дверцы буржуйки оранжевыми сполохами падали на пол. И Зине подумалось, что так, наверное, выглядят языки адского пламени. Иногда ей казалось, что она уже умерла и находится в аду. Может, так и было на самом деле. Только этот ад она ни за что не поменяла бы ни на какой другой. Даже если б в оплату за него пришлось заложить свою собственную душу.

— Почему? — Голос ее дрогнул.

Чего-то подобного она ждала вот уже несколько дней, потому что все, происходящее с ней, было слишком хорошим, чтобы быть правдой. Прикосновения его рук. Застывшая мука в глазах. И родство душ, благодаря которому они становились одним целым. Настоящим целым, слепленным из покоя и света, и умиротворения души…

Зина знала, что подобного с ней больше не повторится. Поэтому она все время ждала, что эта иллюзия исчезнет. Будущего в их любви не существовало. Прошлого — тоже. И она готова была его отпустить, а заодно и себя. Себя — в ад… Его — к чистому свету… Он заслуживал покоя. И ради него Зина хотела научиться быть светлой…

— Не волнуйся, это всего на несколько дней. Меня отправляют сопровождать эшелон. Потом я вернусь обратно, — улыбнулся грустно Генрих.

— А не поехать нельзя? — спросила Зина.

— К сожалению, нет. Именно я должен отвезти важные документы. Но ты не волнуйся — я уже много раз ездил в такие поездки. Ничего страшного нет.

Не отвечая, Зина спрятала лицо на его груди. Жаль, что его дыхание нельзя было выпить как воду и оставить в себе навечно…

Она почувствовала, с какой хрупкой нежностью он прикасается к ее волосам, от выпавших на ее долю испытаний ставшими жесткими, как проволока.

— Я хотел поговорить с тобой еще кое о чем… Рано или поздно война закончится…

— Знаю, — Зина сглотнула горький комок, — и мы расстанемся. Надо готовиться.

— Я не хочу расставаться. Я хочу провести с тобой всю свою жизнь.

— Невозможно, — Крестовская покачала головой, — никак не возможно. Ты должен быть со своей армией. А я… Я запомню…

— Возможно, — перебил ее Генрих, — все это возможно… Я уже думал об этом. Я хочу сбежать из армии и забрать тебя вместе с собой…

— Куда? — В голосе Зины прозвучала горькая ирония. — Разве существует место, способное принять такого, как ты? И как я?

— Я думал об этом, — повторил Генрих. — У моего отца есть двоюродный брат, который живет в Чили, в Южной Америке. Мы можем уехать к нему. Перебраться кораблем в Америку из Европы. Я давно хотел бежать из армии, еще до того, как встретил тебя. Писал отцу. Брат готов помочь. Главное — добраться до Америки, и это почти возможно. Мы сможем начать новую жизнь в другой стране — ты и я. Что ты думаешь? Ты поедешь со мной?

Зина резко поднялась в кровати. Что-то мучительно заныло в ее груди. Что же она делает? И действительно — что держит ее здесь? Проклятие службы в НКВД, Бершадов, жуткие воспоминания? Ну да, когда в Одессу вернутся советские войска, удастся ли Бершадову ее защитить, а главное — захочет ли он ее защищать? И что будет дальше?…

Шанс жить с любимым человеком счастливой семьей… Шанс начать все с нуля — как часто выпадает подобное? И что держит ее здесь?

— Да, — эти слова прозвучали раньше, чем Зина приняла решение их произнести. — Да, я уеду с тобой.

И облегчение, сразу — огромное облегчение, словно мягкое облако опустилось, над всем миром покрыв его…

Генрих встал с кровати и стал одеваться. Зина с тревогой следила за ним. Он обернулся к ней, держа что-то в руках:

— Включи свет. Вот, возьми это.

В его ладони лежал золотой медальон — большой, украшенный красными и зелеными камнями.

— Что это? — Зина боялась прикоснуться к нему. Щелкнула крышка, и медальон открылся. Внутри крышки были герб и вензель, выгравированный прямо на металле.

— Это старинный медальон моей семьи, — улыбнулся Генрих. — Таких всего два — один у отца, другой — у меня. Я никогда с ним не расставался. По традиции, этот медальон нужно подарить невесте — с тем, чтобы потом она передала его старшему сыну, и он остался в семье. Ты — моя невеста, и я хочу подарить его тебе.

— Я не могу это принять, — на глаза Зины навернулись слезы.

— Ты моя невеста. Ты имеешь на него полное право. Я очень тебя прошу.

Крестовская взяла медальон. Золото неприятно холодило напряженные пальцы.

— Сохрани.

Возле двери он обнял ее за плечи, заглянул в глаза. Она все еще держала медальон в руке.

— Когда я вернусь, мы обсудим план нашего бегства, — улыбнулся Генрих. — Ты сделала меня очень счастливым! Если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю!

— Я тоже люблю тебя, — ответила Зина.

Он поцеловал ее в щеку:

— Мне пора. Моя…

Дверь захлопнулась. Крестовская еще несколько минут стояла под дверью, словно ждала, что он вернется. Но он не вернулся…

В комнате как-то моментально она почувствовала холод. Ее стало сильно знобить, но, отбросив теплую шаль, Зина решила сначала спрятать медальон.

Над буржуйкой была полка, где стояла шкатулка с самыми ценными ее вещами.

Встав на цыпочки, она попыталась достать шкатулку, но не удержала равновесие. Шкатулка, до которой Зина уже успела дотянуться, упала на пол, раскрылась, и прямо на верх буржуйки выпал чистый листок со штампом Еврейской больницы — тот самый, который Зина нашла в тайнике Германа Мелька…

Бумага легла на раскаленную поверхность буржуйки, Зина потянулась за ней… и застыла, не веря своим глазам! Сняв листок с углей Зина увидела текст…

На бланке отчетливо стали проступать буквы и цифры. Это была секретная запись. Оказывается, листок нужно было просто нагреть, подержать над огнем. Запись на русском и формула с цифрами и надписями на латыни проступили отчетливо. Не веря своим глазам, Зина вглядывалась в секретную формулу изобретения и разгадку убийства Антона Кулешова.

Но не это ее шокировало — Зина узнала почерк человека, который сделал эту запись… Поверить до конца в это она все еще не могла…

* * *

18 марта 1942 года, Одесса, день

Содрогаясь от холода, Зина сидела в библиотеке медицинского института над увесистым справочником. Здесь работали новые люди, которые не знали ее. За одну марку старушка-библиотекарь нашла для нее нужную книгу. Зина выписывала в блокнот все данные о наркотических препаратах — тех самых наркотиках, на которых сидела почти вся гитлеровская армия.

Историки писали о пагубной зависимости рейхсмаршала Германа Геринга: тот пристрастился к обезболивающим наркотикам еще в 1923 году, когда получил пулю в пах во время провалившегося «пивного путча» в Мюнхене. И ко времени прихода нацистов к власти превратился в настоящего морфиниста.

После Первой мировой войны побежденная Веймарская республика стала «глобальным торговцем» кокаином и героином. Правда, в 1924 году кокаин в Германии был запрещен, но это только подстегнуло спрос на него. Уже три года спустя употребление кокаина достигло невиданных масштабов. Причем фармацевты вполне законно прописывали опиоиды для лечения несерьезных заболеваний, а наркодилеры поддерживали низкие цены: доза кокаина в пересчете на доллар стоила около десяти центов. Именно в тот период писатель Клаус Манн с горечью констатировал: «У нас была великая армия, теперь у нас великие извращения». А в 1936 году доктор Фриц Хаушильд из компании Temmler понял, что успеху американцев на берлинской Олимпиаде способствовал амфетамин бензедрина. Немецкий химик начал разрабатывать собственный препарат, год спустя запатентовал уже упомянутый первитин. Он продавался в Германии так же свободно, как хлеб.

Употребление первитина обосновывалось тем, что он якобы придает «многим гражданам энергию и выносливость, позволяя им быстро восстановить страну, которая борется за выживание». Препарат содержался даже в шоколадных конфетах. Студенты принимали его перед экзаменами, домохозяйки употребляли, чтобы снять депрессию. А с началом Второй мировой войны он нашел активное применение в армии. Так, новобранец Генрих Бёлль писал родителям: «Вы должны понимать, что в будущем я буду писать вам только каждые 2–4 дня. Сегодня я пишу, чтобы попросить вас выслать мне первитин!»…

Немецкое высшее командование восприняло наркотик как неотъемлемую часть военных действий, ведь этот препарат делал ненужным сон. Доктор Ранке, директор Института общей и оборонной физиологии, тоже получивший зависимость от препарата, говорил, что мог работать на первитине в течение 50 часов, не чувствуя усталости. Разумеется, официальная пропаганда молчала о том, что первитин вызывает сильнейшую зависимость и, как следствие, психические расстройства, галлюцинации, нарушение сна, рвоту, язвенные болезни. Для руководства Третьего рейха солдаты были всего лишь пушечным мясом.

Наркотики делали их более агрессивными в бою и, самое главное, лишали страха — естественного механизма самозащиты. Некоторые солдаты, ощущая перевозбуждение, волновались, что больше никогда не смогут заснуть. Однако в перерывах между приемом препарата у них начиналась мучительная ломка. Даже нацистские медицинские чиновники все больше со временем стали осознавать риски первитина — тесты показали, что навыки критического мышления солдат снижались тем сильнее, чем дольше они бодрствовали. Но и после того, как в апреле 1940 года широкая продажа наркотиков была ограничена, верховное командование немецкой армии издало так называемый «указ о стимуляторах», приказав произвести 35 миллионов таблеток для военного использования.

Действие наркотиков испытывалось на заключенных в концлагерях. Нацисты пичкали узников таблетками, заставляя их носить мешки с камнями, и наблюдали, как долго несчастные смогут работать под воздействием отравы…

Многие воспоминания принадлежат перу доктора Теодора Морелла.

Прежде чем стать в 1936 году личным врачом фюрера, он специализировался на дерматологии и лечении венерических заболеваний. Но преуспел на ином поприще, крепко подсадив своего пациента на наркотики. По его свидетельствам, во время войны он регулярно вводил Гитлеру метамфетамин. Пристрастился фюрер и к инъекциям с оксикодоном, которые получал несколько раз в день. Один из обнародованных документов свидетельствует, что с июля по октябрь 1944 года Гитлер 50 раз употреблял кокаин. И перестал принимать его после передозировки…

Доктор Морелл давал фюреру и стероиды, которые производились на фармацевтических заводах Германии из туш убитых животных. В течение девяти лет «лечения» Гитлера он, как полагают, давал своему пациенту от 28 до 90 различных лекарств. При этом мало кто в Германии догадывался, что вождь злоупотребляет наркотиками. В Третьем рейхе его воспринимали как «эталон здорового арийца». Подробные отчеты Морелла о медицинских процедурах фюрера убедительно опровергают этот миф. Очевидно, доктор подстраховывался на случай, если с «пациентом А» что-то случится…

Исторические факты свидетельствуют, что с годами фюрер все больше полагался на уколы Морелла. Однажды ночью 1943 года Гитлер проснулся от сильных болей в желудке. Зная, что на следующий день фюрер должен встречаться с итальянским диктатором Муссолини, Морелл дал ему первую дозу лекарства, которое было вдвое сильнее морфина…

Этот разработанный им препарат Морелл продавал по всей Европе. Сотни миллионов таблеток заказало СС, почти миллиард — нацистские профсоюзы. К 1943 году Морелл стал монополистом по производству наркотика, и никто не мог остановить его. «Фюрер разрешил мне делать все, — писал он в управление здравоохранения Третьего рейха. — Если я возьму и опробую лекарство, а затем применю его в штаб-квартире фюрера и сделаю это успешно, оно может быть применено в другом месте в Германии и больше не нуждается в разрешении».

Современники Гитлера вспоминали, как он, часто покидая комнату для совещаний измученным и изможденным, через несколько минут возвращался бодрым и свежим. Будто заново родился…

Две трети тех, кто принимал кристаллический метамфетамин в течение трех лет, впоследствии страдали от психоза. У солдат появлялись психотические побочные эффекты, необходимость постоянно увеличивать дозировку. Даже подросткам-новобранцам вводили амфетамины и отправляли на фронт. Опасные смеси фармакологи люфтваффе испытывали на летчиках. А в самом конце войны германский флот разработал подводную лодку, рассчитанную на одного человека. Фантастический замысел нацистов заключался в том, что такие лодки проберутся к устью Темзы. Их можно было использовать только в том случае, если моряки смогут бодрствовать несколько суток подряд. Поэтому доктор Герхард Ожеховский, главный фармаколог высшего военно-морского командования на Балтике, начал разработку нового препарата — кокаиновой жевательной резинки.

Источник из подразделения бывшего нацистского военно-морского флота признавался, как в последние месяцы войны члены гитлерюгенд («Гитлеровской молодежи») загружались в такие мини-субмарины и отправлялись в море с пакетами кокаиновой жевательной резинки.

«Это было безумно и ужасно, — пишет Олер. — Даже Мореллл был шокирован этим. Он никогда не слышал об этом раньше». Молодые морские пехотинцы, запертые в металлических ящиках и отрезанные от внешнего мира, находясь без сна до семи дней, страдали психопатией, зарабатывали неизлечимые заболевания.

«Жвачка» стала самым тяжелым наркотиком, который когда-либо принимали немецкие солдаты. Его действие испытывали в концентрационном лагере Заксенхаузен: заключенные должны были ходить и жевать резинку, пока не падали.

В общем, поначалу первитин работал потрясающе: в ходе нападения на Польшу и особенно при проведении блицкрига на западном фронте, против французов и британцев.

Известно, что накануне решающего наступления на Францию 10 мая 1940 года солдатам вермахта было выдано 35 миллионов доз первитина.

А в медикаментозной истории Гитлера удалось выделить три периода. В период с 1936 по 1941 год он в основном принимал витамины и глюкозу, они вводились ему внутривенно и в больших дозах.

Когда в октябре 1941 года война с Россией стала затягиваться, Гитлер перешел на гормоны и стероиды: ему делали внутривенные вливания вытяжки из свиной печени и прочих довольно неприятных препаратов. А уже к 1943-му и особенно к 1944 году Гитлер стал пользоваться опиатами.

Наиболее часто принимаемым средством у него стал юкодал (оксикодон), который с фармакологической точки зрения близок героину.

Использовались наркотики, или их заменители, и в других армиях. Британские солдаты и моряки королевского флота ежедневно получали порцию рома, в Германии — шнапс, а русские — порцию водки.

В августе 1941 года вышло постановление Государственного комитета обороны СССР: «Установить выдачу водки в количестве 100 г в день на человека красноармейцам и начальствующему составу войск первой линии действующей армии». Однако с 6 июня 1942 года новым постановлением Верховного главнокомандующего массовая выдача водки в Красной армии была прекращена. Теперь водку получали только те, кто участвовал в наступательных операциях. Остальным она полагалась только по праздникам.

Федор Ильченко, старший лейтенант, арестовавший фельдмаршала Паулюса во время Сталинградской битвы, вспоминал: «Без спиртного невозможно было победить… мороз. Фронтовые 100 грамм стали дороже снарядов и спасали солдат от обморожения, так как многие ночи они проводили в чистом поле на голой земле».

На передовой появлялся бак со спиртом, и кому — 100 грамм, кому — 150. Те бойцы, кто постарше, не пили. Они знали, что от водки добра ждать не приходится. Не случайно Георгий Жуков приказывал взрывать оставленные немцами цистерны со спиртом. Пьяная армия становилась небоеспособной…

Но все это стало известно позже. Пока же Зинаида Крестовская сидела в библиотеке…

* * *

Ночь с 18 на 19 марта 1942 года, Одесса, Второе Христианское кладбище

Зина осторожно двигалась среди темнеющих крестов, крепко сжав рукоятку пистолета. Это был тот самый пистолет, из которого она застрелила фанатичную поклонницу культа Святой Смерти, совершившую ритуальные убийства. Среди всех своих переездов Крестовская сумела его сохранить.

Сталь пистолета холодила руку, действуя на Зину как успокоительное. Она двигалась к кладбищенской стене, туда, где были свежевырытые рвы, в которые сбрасывали трупы расстрелянных.

Теперь Крестовская знала все. Оставалось только познакомиться с «Ночным сторожем», роющимся в свежих могилах. До последнего момента, до самого выхода из дома она все еще не верила, что осмелится на такой шаг. Но Зина не привыкла останавливаться на половине пути, поэтому ноги сами вынесли ее из квартиры.

На кладбище Крестовская добралась к полуночи и легко проскользнула внутрь через разлом в стене, так как главные ворота были уже закрыты. В первые же минуты ее охватил ужас. Было до дрожи невероятно пугающее в темном безмолвии молчащих крестов. До того момента Зина никогда не была на кладбище ночью и даже не предполагала, насколько это будет страшно.

Однако невероятным усилием воли она заставила себя идти вперед несмотря ни на что. Вот и стена. Повеяло запахом гнили.

Возле рва что-то двигалось, пробивался даже лучик света. Направив в ту сторону пистолет, Зина крикнула в темноту:

— Выходи, иначе буду стрелять!

Движение стихло. Сбоку метнулась темная тень. И Крестовская выстрелила. Грохот прорезал ночную тьму. В тот же самый момент что-то мягкое прижали к ее лицу, и она полетела вниз, в беззвучную пропасть…