Тебе, быть может, доводилось, любезный читатель, после странствий и блужданий по белу свету оказаться в таком месте, которое пришлось тебе по душе; заложенная в каждом из нас любовь к своему очагу и мирное спокойствие вновь пробудились в твоём сердце: родной край со всеми цветами детских лет улыбнулся тебе, и чистой, искренней любовью повеяло от дорогих могил; вот здесь-то и нужно селиться и ставить свою хижину. Быть может, всё это заблуждение, в котором ты потом мучительно раскаешься, – не в этом суть, да и сам ты вряд ли захочешь растравлять себе душу горьким привкусом воспоминания. Нет, лучше пробуди в памяти то невыразимо сладостное предчувствие, то ангельское умиротворение, и тогда ты хотя бы отдалённо сможешь представить себе, что было на душе у рыцаря Хульдбранда, когда он жил на косе.

Частенько он с тайной радостью поглядывал, как с каждым днём всё более набухает лесной ручей, всё шире прокладывая себе русло, и тем самым всё дальше отодвигается для него возможность покинуть остров. Днём он подолгу бродил, вооружась старым луком, который нашёл в углу хижины и приспособил для стрельбы, подстерегал пролетающих птиц и, подстрелив дичь, отдавал её изжарить на кухню.

Когда он возвращался с добычей, Ундина не упускала случая упрекнуть его за то, что он так жестоко отнял жизнь у этих милых, весёлых созданий, носившихся в небесной лазури; порою при виде мёртвых птичек она принималась горько плакать. Но если в другой раз он возвращался с пустыми руками, она так же серьёзно журила его за то, что из-за его неловкости или рассеянности им придётся довольствоваться рыбой и раками. И всякий раз он радовался этим милым вспышкам гнева, тем более что потом она обычно старалась загладить свои выходки нежными ласками.

Старики свыклись с взаимной привязанностью молодых людей; те представлялись им обручёнными или даже супружеской четой, подспорьем их старости на этом уединённом острове. Именно эта уединённость укрепила Хульдбранда в мысли, будто он и в самом деле уже стал женихом Ундины. Ему казалось, что там, за лесным ручьём, вовсе нет никакого иного мира или что попасть туда, к другим людям, невозможно; а если случалось, что ржанье его коня словно бы вопрошало и звало к рыцарским подвигам, или сверкнувший на расшитом седле и чепраке герб привлекал его взор, или, со звоном выскользнув из ножен, срывался с гвоздя на стене хижины его добрый меч, – тогда он успокаивал себя тем, что Ундина ведь совсем не дочь рыбака, а, вернее всего, происходит из какого-то удивительного чужеземного княжеского рода.

Одно лишь было ему в тягость – когда старуха начинала при нём бранить Ундину. Правда, в ответ на это своенравная девушка большей частью открыто смеялась ей в лицо; ему же всякий раз казалось, будто задета его честь, хоть он и понимал, что старуха не так уж неправа, ибо на самом деле Ундина заслуживала в десять раз больше упрёков, чем получала; а потому в душе он сочувствовал хозяйке дома, и жизнь текла дальше, всё так же мирно и радостно.

Но вот однажды мирное это течение было нарушено. Дело в том, что рыбак и рыцарь привыкли за обедом и по вечерам, когда снаружи завывал ветер, – как это всегда бывало с наступлением темноты, – коротать время за кружкой. А тут запасы вина, которое рыбак раньше понемногу приносил из города, кончились, и оба они не на шутку приуныли. Ундина весь день мужественно пыталась подтрунивать над ними, не получая в ответ обычных шуток с их стороны. Вечером она вышла из хижины, чтобы, по её словам, не видеть их скучных, вытянутых физиономий. Но с наступлением сумерек надвинулась буря, вода уже выла и шумела, и рыцарь и рыбак испуганно выскочили за дверь, чтобы воротить девушку, памятуя о той тревожной ночи, когда Хульдбранд впервые переступил порог хижины. Но Ундина уже шла им навстречу, радостно хлопая в ладоши.

– Что вы мне дадите, если я добуду вам вино? Или, впрочем, можете ничего не давать, – продолжала она, – с меня хватит и того, что вы развеселитесь и не будете сидеть с такими постными лицами, как весь этот скучный день. Пойдёмте-ка со мной, лесной ручей пригнал к берегу бочку, и я не я буду, если не окажется, что в ней вино.

Мужчины пошли следом за ней и в самом деле нашли в тихой заводи у берега бочку, которая явно сулила им желанный напиток. Они поспешили вкатить её в хижину, потому что на вечернем небе уже сгущались грозовые тучи и в сумерках было видно, как вздымаются на озере белые барашки волн, словно озираясь, скоро ли на них обрушится ливень. Ундина по мере сил помогала мужчинам, а когда внезапный порыв ветра сгустил тучи над их головой, она крикнула, шутливо погрозив в сторону потемневшего неба:

– Эй, ты! Смотри не вздумай окатить нас, пока мы ещё не под крышей!

Ундина погрозила в сторону потемневшего неба: «Не вздумай окатить нас»

Старик прикрикнул на неё за такую дерзость, она же только потихоньку усмехнулась, и в самом деле, никакой беды её слова не накликали. Напротив, все трое, вопреки ожиданиям, добрались до хижины со своей добычей сухими и невредимыми, и только когда уже успели вскрыть бочку и убедиться, что она наполнена отменным вином, оглушительный ливень прорвал густые тучи, и буря налетела на верхушки деревьев и на вздымавшиеся волны озера.

Они сразу же нацедили несколько бутылок от большой бочки, а всего запаса должно было хватить на много дней; сидя у очага, они пили, шутили и чувствовали себя в безопасности от разыгравшейся непогоды. Но тут старый рыбак вдруг произнёс серьёзным тоном:

– Боже милостивый! Мы тут сидим, радуемся бесценному подарку, а тот, кому он принадлежал и у кого был отнят потоком, наверное, поплатился жизнью.

– Так уж и поплатился! – усмехнулась Ундина, подливая рыцарю вина.

Но тот сказал:

– Клянусь честью, отец, если бы только я мог разыскать и спасти его, меня не остановили бы ни опасность, ни ночной мрак. В одном могу поклясться: если когда-нибудь суждено мне вернуться в обитаемые места, то я разыщу этого человека или его наследников и дважды, трижды возмещу им это вино.

Его слова пришлись старику по душе; он одобрительно кивнул головой и с чистой совестью и в полное своё удовольствие осушил кубок. Ундина же сказала Хульдбранду:

– С возмещением и вообще с твоим золотом можешь поступать как хочешь. А вот бежать на поиски – это глупости. Я бы все глаза себе выплакала, если бы ты погиб из-за этого, да и сам ты охотнее останешься здесь со мной и с этим добрым вином, не так ли?

– Пожалуй, что так, – улыбнулся Хульдбранд.

– Ну вот, – подхватила Ундина, – значит, и вправду глупости. Своя рубашка ближе к телу, что тебе до других людей?

Хозяйка со вздохом отвернулась от неё, недовольно покачав головой, рыбаку же изменила на этот раз его обычная снисходительность, и он сурово приструнил девушку.

– Послушать тебя, так можно подумать, что тебя турки и язычники растили! – заключил он свою речь. – Господи, прости нас обоих, никудышное ты чадо!

– Уж какая уродилась, такой и останусь, кто бы ни растил и что бы вы тут ни толковали!

– Замолчи! – прикрикнул на неё рыбак, и она, несмотря на весь свой задор, пугливо съёжилась, дрожа всем телом, прижалась к Хульдбранду и еле слышно спросила:

– Ты тоже сердишься на меня, прекрасный друг?

Рыцарь сжал её нежную руку и погладил кудри. Он не мог вымолвить ни слова – его душила досада на старика за его суровость к Ундине, и вот обе пары молча сидели друг против друга в неловком замешательстве.