Свежий утренний свет разбудил новобрачных. Ундина стыдливо притаилась под одеялом, а Хульдбранд лежал, погружённый в размышления. Ночью каждый раз, как он засыпал, его одолевали странные и жуткие сновидения: какие-то призраки, ухмыляясь исподтишка, силились напялить на себя обличье прекрасных женщин, женщины внезапно оборачивались драконами. А когда он пробуждался от этих кошмаров, холодный бледный луч луны светил в окно; с ужасом искал он глазами Ундину, на груди которой уснул. Она лежала рядом с ним и спала, всё такая же чарующе прекрасная. И, запечатлев на её розовых губах неслышный поцелуй, он снова засыпал и снова в ужасе пробуждался. Обдумывая всё это теперь, в ясном сознании, он упрекал себя за то, что мог хоть на мгновенье усомниться в своей прелестной жене. И, не таясь, он повинился перед ней, она же протянула ему свою красивую руку, вздохнула из глубины души, но не промолвила ни слова. Только исполненный бесконечной любви взгляд её глаз, какого он до сих пор не знал за ней, рассеял его сомнения и сказал ему, что Ундина не таит на него зла. Тогда он с лёгким сердцем встал и отправился в общую горницу к другим обитателям хижины. Все трое с озабоченным видом сидели у очага, не решаясь вымолвить слово. Казалось, будто священник молится про себя, чтобы отвратить беду. Но когда они увидели новобрачного таким счастливым и радостным, складки на их челе разгладились, а старый рыбак стал даже подшучивать над рыцарем, – разумеется, самым благопристойным и чинным образом, так что старуха расплылась в довольной улыбке. Тем временем и Ундина оделась и вошла в горницу. Все хотели было подняться ей навстречу – и замерли в изумлении: такой чужой и вместе с тем такой знакомой показалась им молодая женщина. Первый подошёл к ней священник; в его глазах светилась отеческая нежность, а когда он поднял руку для благословения, красавица новобрачная с благоговейным трепетом опустилась перед ним на колени. В немногих смиренно кротких словах она повинилась за вчерашние глупые речи и взволнованным голосом попросила помолиться за спасение её души. Потом встала, расцеловала своих приёмных родителей и поблагодарила за всё добро, которое она видела от них:
– О, только теперь я чувствую всем сердцем, как много, как бесконечно много вы сделали для меня, мои дорогие!
Она всё ласкала их и не могла оторваться, но, заметив, что хозяйка поглядывает в сторону очага, пошла за ней и занялась стряпнёй, затем накрыла на стол, не позволив старушке ни к чему прикоснуться.
Такой она оставалась весь день: тихой, приветливой и внимательной, доброй хозяюшкой и вместе с тем нежным, стыдливо целомудренным созданием. Трое из присутствующих, дольше знавшие её, ежеминутно ждали какой-нибудь выходки, неожиданной смены её капризного нрава. Но тщетно: Ундина была по-прежнему ангельски кротка и нежна. Священник глаз не мог от неё отвести и несколько раз говорил жениху:
– Господин рыцарь, небесная благостыня низошла на вас, вручив вам вчера через меня, недостойного, истинное сокровище; берегите его как зеницу ока, и оно принесёт вам блаженство земное и вечное.
Перед вечером Ундина со смиренной нежностью взяла рыцаря под руку и тихонько увлекла его из хижины туда, где заходящее солнце озаряло свежую траву и высокие стройные стволы деревьев. Глаза молодой женщины были затуманены грустью и нежностью, на губах бродила загадочная тревога, которая порою проливалась в еле слышных вздохах.
Молча вела она своего любимого всё дальше, отвечая на все его речи только взглядами, которые, правда, ничего не могли объяснить ему, но заключали в себе целое небо любви и робкой преданности. Так дошли они до берега разлившегося лесного ручья, и рыцарь с изумлением увидел, что он течёт тихой струйкой и ни следа нет от былого неистовства.
– К завтрему он почти совсем иссякнет, – сказала молодая женщина, с трудом сдерживая рыданья, – и ты сможешь без помехи отправиться, куда захочешь.
– Но только с тобой, Ундина, милая, – ответил, смеясь, рыцарь. – Подумай, ведь если б мне и впрямь пришла охота сбежать, церковь и духовенство, император и империя – все всполошились бы и вернули тебе беглеца.
– Всё дело в тебе, только в тебе, – прошептала она, улыбнувшись сквозь слёзы. – И всё же я думаю, ты не оставишь меня; уж слишком сильно я люблю тебя. Перенеси меня на островок, что перед нами. Там-то мы всё и решим. Я могла бы и сама легко проскользнуть туда по воде, но в твоих руках мне так хорошо и покойно, а если ты всё же оттолкнёшь меня, то хоть напоследок я побыла в твоих объятиях.
Хульдбранда охватило чувство необъяснимой тревоги, смешанной с умилением, он не знал, что ответить. Взяв её на руки, он перенёс её на островок и только тут заметил, что это – тот самый, откуда в ту первую ночь он отнёс её к рыбаку. Здесь он опустил свою драгоценную ношу на траву и хотел уже присесть рядом с ней, но она остановила его словами:
– Нет, сядь туда, напротив меня! Я хочу прочесть ответ в твоих глазах раньше, чем его произнесут губы! Выслушай же внимательно, что я расскажу тебе! – И она начала так: – Знай же, мой любимый, что стихии населены существами, по виду почти такими же, как вы, но только редко-редко они показываются вам на глаза. В огне искрятся и пляшут диковинные саламандры, в недрах земли копошатся тощие, коварные гномы, в лесах шныряют лесовики: их царство – воздух, а в озёрах, реках, ручьях обитает обширное племя водяных духов. Как дивно живётся им под звенящими хрустальными сводами, сквозь которые просвечивает небо, солнце и звёзды! Стройные коралловые деревья с красными и синими плодами растут в садах; ноги мягко ступают по чистому морскому песку и по красивым ракушкам, и всё прекрасное, чем владел старый мир и чем новый недостоин насладиться, всё это укрыли волны таинственным серебристым покрывалом; в глуби вод высятся гордые величественные столпы, окроплённые живительной влагой, а под её ласками пышно распускаются цветущий мох и гроздья камыша. Те, кто там обитает, прекрасны и пленительны, прекраснее, чем люди. Немало рыбаков заслушивались сладостным пением русалок, поднявшихся из глуби волн, и разнесли по свету молву об их красе; эти дивные жёны зовутся у людей ундинами. И ты, мой друг, действительно видишь перед собой ундину.
Рыцарь пытался убедить себя, что на его красавицу жену вновь напала одна из её диковинных причуд и ей просто охота подразнить его затейливо сплетёнными сказками. Но сколько бы он ни твердил это, он ни на мгновенье не мог поверить себе; странная дрожь пронизала его; не в силах вымолвить слово, он не сводил глаз с прекрасной рассказчицы. Она грустно покачала головой, вздохнула и продолжала:
– Мы были бы гораздо лучше вас, прочих людей, – ибо мы тоже зовём себя людьми, да ведь мы и в самом деле люди по облику и сложению, – но в одном мы хуже вас. Мы и подобные нам порождения других стихий бесследно рассыпаемся в прах духом и телом, и, меж тем как вы когда-нибудь воскреснете для новой, более чистой жизни, мы останемся там, где остаются песок, и искра, и ветер, и волны. Потому-то и нет у нас души, стихия движет нами, нередко она покорствует нам, пока мы живём, и развеивает нас, когда мы умрём, и мы веселы и беззаботны, как соловьи и золотые рыбки и прочие дети природы. Однако всё на свете стремится ввысь, жаждет подняться на более высокую ступень. Вот и мой отец, могущественный властитель Средиземного моря, пожелал, чтобы его единственная дочь обрела душу, даже если ей придётся заплатить за это страданиями, какие терпят люди, наделённые душой. Но обрести душу мы, порождённые стихией, можем, только слившись в сокровенном таинстве любви с кем-либо из вашего племени. Ну вот – теперь у меня есть душа, я обязана ею тебе, мой несказанно любимый, и от тебя зависит сделать меня на всю жизнь счастливой или несчастной. Ибо что станется со мной, если ты в испуге отшатнёшься или отвергнешь меня? Но я не хочу удерживать тебя обманом. И если ты меня отвергнешь, то сделай это сразу, сейчас, вернись на тот берег один. Я нырну в этот ручей – ведь это мой дядя, он живёт здесь в лесу чудаком-отшельником, вдали от всех своих друзей. Но он могуществен, и многие великие реки чтут и любят его. И так же, как он принёс меня, весёлое и беззаботное дитя, в семью рыбака, так же и унесёт он меня к моим родителям – женщину с любящей, страдающей душой.
Она хотела продолжать, но Хульдбранд, охваченный волнением и любовью, обнял её и перенёс обратно на берег. И только здесь, обливаясь слезами и целуя её, он поклялся никогда не покидать свою прелестную жену и твердил, что он счастливее, чем греческий ваятель Пигмалион, которому госпожа Венера оживила его мраморную статую, превратив её в прекрасную возлюбленную. Доверчиво опершись на его руку, Ундина вернулась в хижину и только сейчас всем сердцем почувствовала, как мало значат для неё покинутые ею хрустальные дворцы её могущественного отца.