Дубль два, вновь попробуем долететь до Хабаровска! Чуть меньше месяца спустя мне выпадает второй шанс увидеть этот изящный дальневосточный город. Рейс также выполняется на Боинге 767, и из всего экипажа я не знаю ни одного человека. Это меня не расстраивает, ведь почти в каждом рейсе экипаж впервые видит друг друга. Зато как радостно, если встречаются одногруппники или кто-то из знакомых, с кем вместе выполняли рейсы или были в командировках! Как боевые товарищи, чувствуя поддержку, бортпроводники объединяются «фронтовыми» историями, приключениями, путешествиями.

На предполётном брифинге мы свободно рассаживаемся на мягких синих диванах в ожидании заданий на рейс. Ни за какую дверь я в этот раз не отвечаю, но на моей совести не слишком любимое занятие – бытовое имущество. Нужно пересчитать и растолкать по самолёту пледы, бумажные полотенца, салфетки, мыло и прочее. Почему-то я не в восторге от этих манипуляций, наверное, потому что каждый раз целая проблема найти место для всех этих предметов, и в суете забываешь радоваться предстоящему полёту. С питанием тоже много суеты и подсчётов, но эта работа мне очень нравится, я даже считаю высшей степенью доверия, когда шеф ставит меня работать в кухню. Когда я вижу, что в стойке кто-то работает медленно, лениво или неохотно, еле сдерживаюсь, чтобы не вмешаться. Мы все учились, сдавали экзамены и проходили практику, мы должны свободно себя чувствовать при исполнении любых обязанностей на рейсе. Так что независимо от моей любви или нелюбви, нужно чётко делать работу. И, тем не менее, при объявлении обязанностей на брифинге, уныло опускаю голову и записываю в блокнот информацию. Просто мне хотелось бы заниматься питанием, греть касалетки в печах, ловко раскладывать их по подносам, надев рабочие перчатки и фартук, молча улыбаться, затаив неловкую гордость – в стойке я управляюсь ничуть не хуже парней! Хотя, по сути, это не повод для гордости, бортпроводник, как говорят наши инструктора, существо бесполое. А коллегам нравится, когда я в стойке, ведь они уверены, что всё будет сработано чётко и вовремя, и это бесценно в нашей работе. Время рейса чётко ограничено, не будешь ведь кормить пассажиров на земле по прилету.

Тёплый день только начавшегося лета ещё не начал охладевать под тяжестью сумерек, и так радостно стоять на трапе, вдыхая запахи самолётов, слушая их переговоры: один рычит, тяжело взлетая в голубое небо, другой устало гудит после отработавшего реверса. А наш 67-й задумчиво пыхтит под пристальными взглядами техников, совершающих осмотр перед вылетом. Лучше момента не придумаешь – утихающая Москва провожает нас в путешествие длиной в шесть тысяч километров. Последние мгновения до отправления, предвкушение разгона по взлётно-посадочной полосе, отрыва от земли, и там, внизу, город будет становиться всё меньше и меньше, и мы ловим последние десять минут тишины, еле уловимой романтики среди массы людей. Всё же она есть, эта романтика, о которой думает каждый человек при слове «стюардесса». Она определённо есть, стоит только перестать суетиться и напрягаться по мелочам, стоит пережить период вживления в эту сферу, «набить руку» в обслуживании. И проходят стресс и страх, начинается период радости от любимой работы, от каждого мгновения – начиная с томительного ожидания нового направления, со сбора чемодана до сдачи груза и багажа под бортом самолёта где-нибудь в Турции, до того момента, как экипаж покидает борт и расходится по домам, остаётся оторванным от неба. Надо научиться не злиться даже на гневных пассажиров, не обращать внимания на мелкие конфликты и видеть только хорошее. Единственное, что мне так до сих пор и не начало доставлять радости – это бытовое имущество. Но даже это можно пережить, перетерпеть, ведь в конце рейса меня ждет прогулка по улицам другого города – что может быть лучшей наградой?

На этот раз всё проходит гладко, будто не было прежних неудач и разочарований. Командир объявляет: «Мы произвели посадку в аэропорту „Новый“ города Хабаровск. Погода хорошая, плюс пятнадцать». Слабые, уставшие аплодисменты проносятся по салону, пока самолёт медленно рулит на стоянку. Из иллюминатора уже виднеется надпись: «Вас приветствует земля Дальневосточная!», и так радостно становится на сердце – нас ждали! Подгоняют трапы, наземные службы ждут своей очереди, шеф открывает дверь и в салон проникает утренний воздух с тонкими нотками речной свежести. Становится ещё тяжелее ждать, когда же мы пройдемся по набережной, поплещемся в прохладном Амуре. Пассажиры искренне благодарят нас, покидая борт. Рейс и правда был приятный, без проблем и инцидентов. Они скрываются в здании аэропорта, а мы встречаем сменную бригаду, сдаём каждый свою зону ответственности и, наконец, касаемся ногами дальневосточной земли. За спиной остаётся наш самолёт, окружённый наземными службами, которые вьются вокруг него как подружки вокруг невесты на сборах. На сутки мы расстаёмся, отрываемся от неба, переключаемся на земные радости. Экипажный автобус везёт нас по центру города и, несмотря на усталость, я рассматриваю новые улицы, дома, улыбаюсь незнакомым памятникам. Неужели я в Хабаровске!

Наша гостиница находится на улице Шелеста, недалеко от улицы с заманчивым названием Тихоокеанская. Мы оставляем чемоданы около ресепшна и по приглашению вежливого администратора проходим в уютное кафе, где для нас накрыт великолепный завтрак. Шторы плотно закрыты, горит тусклый свет – может быть, они догадались, что мы не спали всю ночь и нам хочется позавтракать в полумраке, который бы нас подготовил к утреннему сну. На узорчатой синей скатерти расставлены белоснежные тарелки с салатами, омлетом, овощами. Кое-как вталкиваю в себя немного еды и мечтаю скорее добраться до кровати. Но тут мне на колени запрыгивает местная кошка, трёхцветная, кусок одного уха у неё оторван, глаза грустные, хотя видно, что кормят её здесь хорошо. Видимо, сражалась с недругами за сохранность своих котят, которые, очевидно, живут у нее внутри. Пока лётчики заканчивают трапезу, я вожусь с ласковой кошкой и узнаю у администратора, что её зовут Муся.

Нас приглашают заселяться в номера, мы покидаем кафе и расходимся по разным этажам и комнатам. Я захожу в просторный номер со светло-коричневыми стенами, мебелью из светлого дерева и мансардой. Первым делом душ и хотя бы пару часов сна. За окном жизнь кипит: по соседству с гостиницей частный дом с большим двором, по которому вольно гуляет корова, петуха не видно, но чётко слышен его утренний зов. И, тем не менее, я быстро засыпаю.

К обеду мы собираемся в кафе, где на этот раз полностью открыты шторы, и весь зал залит солнечным светом. Посередине умывается кошка, а молоденькая официантка проворно расставляет тарелки с супом на большой обеденный стол. Есть до сих пор не хочется, да и в целом состояние ватное, ленивое. Из риса я сваливаю круглешок, приделываю к нему глаза из оливок и рот из полоски красного болгарского перца – теперь это «дальневосточный крабик». Нехорошо играть с едой.

Втроём с другими бортпроводниками мы отправляемся гулять по городу. На улице настоящая летняя жара, я одеваюсь в короткие джинсовые шорты и майку. Никто из нас не знает города, так что решено ехать на набережную, уж про неё-то все наслышаны. Прохожие рассказывают нам, как туда добраться, и мы едем в душном автобусе около двадцати минут. Кругом по городу развешаны плакаты и стенды с надписью: «Хабаровску 150 лет». Оказывается, совсем недавно, 31 мая город был юбиляром! Недалеко от нас вдруг заблестела поверхность Амура, украшенная легкой рябью от ветра, вниз к реке ведёт широкая каменная лестница, сопровождаемая коваными столбами фонарей, а справа высится величественный Успенской собор с блестяще-синими куполами и золотыми крестами, возле которого шествует свадебная процессия. Мне всегда казалось странным, что многие пары приезжают к церквям, делают фотографии на фоне, но так и не заходят внутрь. Зачем тогда им эти фотографии, если они не верующие?

Повсюду расхаживает множество народа, бегают дети со сладкой ватой и газировкой, и мы плавно вливаемся в эту массу, поедая фисташковое мороженое. Несмотря на палящую жару, Амур ещё не прогрелся, но мы бегаем по мели босиком, наслаждаясь свежестью и прохладой воды. Хабаровск определённо мог бы быть моим родным городом, я легко воспринимаю его, даже привыкаю к его размеренному ритму и спокойному изяществу. Я родилась примерно в двух тысячах километрах отсюда, относительно недалеко по сравнению с моими теперешними путешествиями. Может быть, мне просто близок облик Дальнего Востока, я быстро проникаюсь им, и мне хочется остаться, жить где-нибудь вблизи Амура или рядом с местным аэропортом, встречать и провожать те же самые самолёты, но на другом конце страны. По сути, кто меня держит в Москве? Но, конечно, Хабаровск – это уже слишком далеко от родителей, они просто не поймут. Для этого ли они уезжали из Забайкалья, чтобы потом слать письма дочери в том же направлении?

После набережной мы пешком направляемся на площадь Ленина, где нас ждёт большой фонтан, в который мы суём руки и ноги, спасаясь от жары. Вся площадь усыпана курлыкающими голубями, в нескольких местах между ними стоят люди с крупой или семечками и обильно бросают их жадным птицам. Они налетают друг на друга, клюют крупу с крыльев соседей и из-под их когтей. Мне тоже страшно хочется покормить голубей, но чем? Высматриваю какой-нибудь ларёк, чтобы купить хлеба или крупы, и вижу на краю площади женщину, торгующую семечками. Покупаю у неё два пакетика и забираюсь в самый центр площади среди серо-голубой массы птиц, которые тут же окружают меня, трутся об мои ноги своими пёрышками, болтают между собой. Насыпаю в ладошку семечек, и они, словно дрессированные, аккуратно образуют возле неё арку, засунув клювы в горстку. Они смешно щекочут мою ладонь, толкая друг друга мордочками, напоминая поросят у корыта, которые всегда чётко выстраиваются в ряд и лопают с тем же увлечением. Коллегам вроде бы не так интересно возиться с птичками, и как только у меня заканчиваются семечки, мы отправляемся обратно в гостиницу – скоро ужин.

Вечером изо всех сил пытаюсь уснуть, но безрезультатно. Состояние варёное, тело ватное, кровать удобная, а уснуть не выходит. Кручусь в кровати, то заворачиваясь в одеяло, то скидывая его на пол в отчаянии. Как же так, мне скоро лететь, а я трачу время не по назначению, мучаюсь и страдаю вместо того, чтобы отсыпаться перед рейсом. Меня берёт злость, через несколько часов я даже начинаю плакать, но что толку! Моя кровать под мансардой, никто не видит моих стенаний. Все спят, а я нет. Начинает светать, в окно падает первый несмелый луч розово-желтого солнца, и я начинаю плакать ещё сильнее. Скоро прозвенит будильник, и надо будет собираться.

Наступает безжалостное утро, и звенит предательский будильник. Вид у меня совершенно разбитый, не говоря уже о самочувствии. Коллеги начинают неспешно собираться на рейс, и у меня нет иного выхода, как присоединиться к ним. Никого не волнует, готова ли я выполнять рейс, у меня было положенное время отдыха. Какая же досада, как мог организм так меня подвести?! Может быть, смена часового пояса так повлияла, а может климат, неведомо. Макияж и причёска немного оживляют мой уставший, измотанный вид, но настроения у меня категорически нет и сил, чтобы работать, тоже. Не представляю, как выдержу перелёт, я совершенно разбита, вялые руки кое-как удерживают чемодан, а ноги то и дело подворачиваются на каблуках.

На улице нас уже ждёт автобус в аэропорт, и мы с экипажем рассаживаемся завтракать на открытой веранде из светлого дерева. Всегда приятно после командировки видеть экипаж в сборе, в свежей форме, довольных и отдохнувших, что нельзя отнести сегодня ко мне. Лёгкий ветерок колышет салат в моей тарелке с омлетом, а возле ног трётся та самая кошка, мягкая и толстая из-за котят. Жаль, что я их не увижу. Когда в деревне у бабушки с дедушкой кошка приносит очередной приплод, бабушка обязательно оставляет мне одного котёнка, чтобы я могла его тискать. И я ношу его с собой везде, по горам, рекам, рыбалкам… А котята этой кошечки живут внутри, и поиграть с ними не выйдет. Мне нечего ей дать из своего завтрака, вряд ли она будет есть хлеб или омлет, но, кажется, её тут и так неплохо кормят. Ей просто нужна минутка нежности. Она запрыгивает мне на колени и мурлычет, а я лениво копаюсь в тарелке. Готовят здесь отменно, и после завтрака я бы с удовольствием ещё раз попробовала уснуть, но нам пора ехать.

В автобусе меня сладко укачивает, и я моментально засыпаю. Что же было не так ночью? Может, то, что по московскому времени я пыталась уснуть в нелогичное время. Больше всего изводит злость, ведь время идёт, драгоценные часы, когда я могла бы восстанавливать силы, ушли на ничтожные попытки уснуть.

На предполётном медосмотре никто не догадывается о моём жалком состоянии, хотя, казалось бы, всё очевидно. Хорошо хоть не спрашивают, не употребляла ли я алкоголь, ведь по моему виду можно предположить что угодно. Но откуда им знать, как я обычно выгляжу, этот врач видит меня впервые. Пульс нормальный, давление тоже, жалоб нет. Точнее есть, но какой смысл о них говорить, ведь не оставят же меня здесь только чтобы отоспаться.

На обратный рейс нам загружают для пассажиров гречку. Гречку! Никогда не видела её на борту. А ещё несколько коробок с йогуртами и около десятка банок со сгущёнкой! Мы даже не пытаемся скрыть своё недоумение, спрашиваем: «Зачем сгущёнка?!». Нам объясняют – чтобы полить ей блины на завтрак пассажирам. Жаль, никого не волнует, как мы будем её открывать. И поливать каждую порцию блинов вручную?! Двести шестьдесят порций в алюминиевых контейнерах? Да вы шутите?! Это нам надо будет начать на час раньше! Шеф принимает решение не открывать сгущёнку вообще. Во-первых, нечем, во-вторых, это немыслимо затянет обслуживание. И мы отдаём сгущёнку службе уборки. Йогурты приходится раздавать отдельно, на телеге для них места нет, выглядит это так, будто мы раздаем сухой паёк, но их остается ещё очень много, и мы раздаем их службе уборки по прилёту в Домодедово. Щедрый Хабаровск.

В полёте у меня откуда-то берутся силы, и вот уже заканчивается второй рацион – ужин, и скоро мы снижаемся над Москвой. Из иллюминатора виднеется дорога через лес, ведущая из аэропорта в Авиагородок. Вот бы высадиться прямо здесь, у дома, минуя сдачу самолёта и автобус до дома, и сразу оказаться в кровати.

По прилёту тут же поступает звонок от диспетчера – завтра у меня Тель-Авив. Спать осталось не так уж много. Спустя пару часов я дома, в своём холодном углу, пью горячий чай в полной прострации, за секунду до того, как сон меня сломит окончательно. Не знаю, где сейчас Нарине и когда она появится, главное – заснуть в тишине и одиночестве, а потом меня уже мало что может побеспокоить.

Хабаровск снова остается в шести тысячах километров от меня, но я чётко помню его запах, его звуки, блестящую гладь Амура, порхающих голубей. Теперь частичка и этого города будет жить во мне. Хорошо, что в этот раз обошлось без происшествий.

06—08 июня 2008 г.