Однажды, когда оба конунга[1195] сидели в одной палате и пировали, случилось так, что приехал туда Арнор Скальд Ярлов. Он тогда как раз сложил хвалебные песни о них обоих. И вот когда скальд смолил свой корабль, к нему являются посланцы от конунгов и просят его прийти и исполнить песни. Он тотчас же отправляется к ним, даже не смыв с себя смолу.
Подойдя к палате, он говорит привратникам:
— Дорогу скальду конунгов! — после чего проходит внутрь, направляется прямиком к Магнусу конунгу и Харальду конунгу и говорит:
— Да здравствуют оба властителя!
Тогда Харальд конунг говорит:
— И о ком же ты собираешься произнести песнь сперва?
Он отвечает:
— О том, кто моложе[1196].
Конунг спрашивает:
— Отчего же сперва о нем?
— Оттого, государь, — отвечает тот, — что говорят: молодежь нетерпелива. Однако каждый из них считал для себя более подобающим, чтобы первой была исполнена песнь в его честь.
И вот скальд начинает песнь, и первым делом говорит в ней о ярлах, что правят на западе за морем, а там поминает и о своих странствиях.
И когда доходит до этого, Харальд конунг говорит, обращаясь к Магнусу конунгу:
— Что же ты сидишь, государь, и слушаешь эту песнь? Разве ты не слышишь, что он сложил ее о своих поездках да о ярлах с западных островов?[1197]
Магнус конунг отвечает:
— Наберемся терпения, родич. Сдается мне, прежде чем он успеет досказать эту песнь до конца, ты решишь, что я получил свою хвалу сполна.
Тут скальд сказал:
Магнус, слушай стих могучий,
лучше вас не знаю князя,
ютов конунг[1198], доблесть вашу[1199]
я восславлю в песни плавной.
Ты, друг хёрдов[1200], точно сокол[1201],
ровни нет тебе средь равных,
быть твоей удаче выше
всех, пока не треснет небо[1202].
Харальд конунг сказал тогда:
— Хвали этого конунга сколько хочешь, — говорит он, — однако не оскорбляй при этом других конунгов.
И вот скальд сказывает свою песнь дальше и произносит такие висы:
Гнать горазд, гроза обручий[1203],
в бурны дали влаги вепря[1204],
на корме, замаран морем,
коротаешь жизнь, о княже.
Зубр[1205] взрезает зыбь проворно,
словно сокол[1206], друг мой славный,
витязя не влек вовеки
краше быстрый струг по волнам.
Позабыть тебя не сможет
род людской, гонитель татей[1207],
не страшит в буране дротов[1208]
ни клинок, ни пламя князя.
Что светило в ясном небе,
дивен твой скакун буруна[1209],
славлю, ворог вора[1210], ладной
я ладьи твоей величье.
Харальд конунг отозвался на это так:
— Стремительно сочиняет[1211] этот человек, и я не знаю, чем он закончит.
Любо зреть, как лыжи хляби
конунг мчит по склонам Мейти[1212],
словно сонмы ратей тверди
князя[1213] по волнам летели.
На земле, что Бог на небе,
чтим погонщик — помнить будут
воинство твое вовеки —
табуна межи моржовой[1214].
А после того как эта песнь была досказана до конца, скальд принялся произносить песнь о Харальде. Она была названа Драпой Черных Гусей[1215], и это была хорошая песнь.
И когда драпа была закончена, у Харальда конунга спросили, как он считает, которая из этих песней лучше.
Он отвечает:
— Нетрудно заметить разницу между этими песнями. Песнь в мою честь скоро предадут забвению, так что никто не будет ее знать, зато драпу, которая была сложена о Магнусе конунге, будут рассказывать, пока люди населяют Северные Страны.
Харальд конунг дал скальду выложенное золотом копье, а Магнус конунг сперва наградил его золотым обручьем. И когда тот шел вдоль палаты к выходу, он продел наконечник копья в золотое обручье и сказал:
— Надобно высоко носить каждый из конунговых даров!
Харальд конунг сказал тогда:
— Все же этот краснослов кое-чего добился, — говорит он.
Скальд пообещал Харальду конунгу, что, если только переживет его, сложит о нем поминальную драпу[1216]. А Магнус конунг дал ему потом еще торговый корабль с грузом и сделался его добрым другом.