Судья Нокс кивнул Джорджу Шумейкеру, одному из самых способных судебных представителей окружного прокурора.

– Вы можете начать представление доказательств в деле против Джулии Браннер, при договоренности с защитой, что свидетели будут допрашиваться по взаимному согласию и защита может отвести любой вопрос, который сочтет неуместным.

– С защитой все оговорено, – кивнул Мейсон.

– Мы вызываем Карла Смита, – начал Шумейкер.

Крепкий мужчина в униформе таксиста выступил вперед, поднял руку, прошел присягу и занял трибуну для свидетелей.

– Вас зовут Карл Смит и вы работаете теперь и работали таксистом в пятый день этого месяца таксистом? – спросил Шумейкер.

– Да.

– Вы знаете обвиняемую, Джулию Браннер?

Таксист посмотрел на женщину, которая, плотно сжав губы, сидела чуть позади Перри Мейсона.

– Да.

– Когда вы увидели ее впервые?

– В ночь на пятое, где-то в час утра. Она вызвала такси, и я приехал. Она дала мне письмо, адресованное Ренволду К. Браунли, и попросила отвезти в резиденцию Браунли. Я сказал, что поздновато уже для доставки писем, но она заверила меня, что ничего страшного. Мистер Браунли будет рад получить это письмо.

– Что-нибудь еще?

– Больше она мне ничего не сказала. Я доставил письмо. Когда позвонил, дверь открыл молодой человек. Я отдал ему письмо. Он сказал, что отнесет его мистеру Браунли. Я спросил, как его зовут, и он сказал…

– Минуточку, – бросил Мейсон. – Я протестую против использования в показаниях любого разговора между двумя людьми, потому что это не более чем досужие домыслы и не является частью Res Gestae[10].

– Протест принимается, – постановил судья Нокс.

Шумейкер с торжествующей улыбкой повернулся к присутствующим на слушаниях зрителям.

– Если в зале есть Филип Браунли, не сочтите на труд встать. – Филип Браунли, худой и бледный, в бежевом костюме, поднялся. – Вы видели этого мужчину раньше? – спросил Шумейкер таксиста.

– Да. Именно ему я отдал письмо.

– У меня все, – подвел черту Шумейкер.

Мейсон махнул рукой.

– Вопросов не имею.

– Филип Браунли, займите, пожалуйста, место свидетеля, – попросил Шумейкер.

Молодой человек вышел вперед.

– Вы знакомы с Карлом Смитом, свидетелем, который только что давал показания?

– Да.

– Вы видели его в ночь с четвертое на пятое?

– Да.

– Он вам что-то отдал?

– Да.

– Что именно?

– Письмо, адресованное моему дедушке, Ренволду К. Браунли.

– Что вы с ним сделали?

– Немедленно отнес моему дедушке.

– Он уже лег спать?

– Он читал в постели. Такая у него была привычка – читать допоздна.

– Он вскрыл конверт при вас?

– Да.

– Вы видели письмо?

– Я его не читал, но он сказал мне, что в нем.

– Что именно он вам сказал?

– Я протестую, Ваша честь, – вмешался Мейсон, – на том основании, что это не лучшее свидетельство. Информация не из первых рук, неправоспособная, неуместная и не затрагивающая сути.

– Я поддерживаю протест, – кивнул судья Нокс.

– Что сделал или сказал ваш дедушка сразу после получения письма? – хмурясь, спросил Шумейкер.

– Протестую на тех же основаниях, – тут же вставил адвокат.

– Я не допущу показаний, касающихся содержания письма, – постановил судья Нокс, – но я допущу, как часть Res Gestae, любые показания мистера Браунли, касающиеся того, что собирался сделать его дед и куда собирался пойти.

– Он сказал, – тихим голосом заговорил Филип Браунли, – что тотчас же поедет в портовый район Лос-Анджелеса, чтобы встретиться с Джулией Браннер. Насколько я его понял, он намеревался встретиться с ней на борту своей яхты.

– Прошу вычеркнуть ту часть, которая касается встречи с Джулией Браннер, – вмешался Мейсон, – как информацию, не относящуюся к вопросу, неправоспособную, неуместную, не затрагивающую сути и не из первых рук.

– Я вынесу решение позже, – ответил судья Нокс, – но оставлю эти показания, если в дальнейшем станет понятно, что они, по моему разумению, являются частью Res Gestae.

– Они слишком далеки, чтобы быть частью Res Gestae, – запротестовал Мейсон.

– Я так не думаю, мистер Мейсон. Однако, все будет зависеть от дальнейших показаний свидетеля. Вы сможете повторить свой протест позже, после того, как мы услышим все показания.

– Он сказал что-нибудь еще? – спросил Шумейкер.

– Да. Он назвал ее дьяволицей, которая долгие годы держала у себя часы его сына, а теперь согласилась их вернуть.

– Прошу это вычеркнуть, – заявил Мейсон. – Это не часть Res Gestae и попытка пересказать содержимое документа, написанного обвиняемой. Информация не из первых рук, неправоспособная, неуместная и не затрагивающая сути.

– Протест принимается, – кивнул Нокс. – Это будет вычеркнуто. Не является частью Res Gestae.

– Что сделал ваш дедушка? – спросил Шумейкер.

– Оделся, спустился к своему автомобилю и выехал из гаража около двух часов утра.

– Вы знакомы с Перри Мейсоном, адвокатом, который представляет обвиняемую?

– Да.

– Видели вы его в ту самую ночь, точнее, вечером четвертого?

– Да. Он приезжал в начале двенадцатого.

– Вы с ним говорили?

– Да.

– Вы обсуждали с ним завещание вашего дедушки?

– В каком-то смысле, да.

– Ваша честь, – подал голос Мейсон, – я протестую. Это попытка доказать, что этот разговор имел место до того, как представлены доказательства состава правонарушения.

– Ваша честь, – обратился к судье Шумейкер, – на данный момент я более не буду касаться этого разговора. Позднее я намерен доказать, что вечером четвертого Перри Мейсон узнал важную информацию о том, что Ренволд Браунли намерен утром пятого подписать документы, согласно которым основная часть его имущества перешла бы к его внучке Джейнис Браунли. Мейсон передал эту информацию своей клиентке и таким образом снабдил ее мотивом для убийства. Однако, в настоящий момент я этого касаться не собираюсь. Можете задавать вопросы, мистер Мейсон.

– Вы поджидали меня, когда я уезжал из особняка вашего деда?

– Да.

– Как долго вы меня ждали?

– Несколько минут.

– Вы знали, когда я вышел из комнаты, где разговаривал с вашим дедом и направился к своему автомобилю, так?

– Да, я услышал, как вы вышли из комнаты.

– И тогда пошли на подъездную дорожку, где и дождались меня. Это так?

– Да.

– Но ваша одежда была совсем мокрая. Шел сильный дождь, но недостаточно сильный, чтобы вы промокли до костей за те несколько секунд, которые прошли от момента моего ухода из комнаты, где я говорил с вашим дедом, до нашей встречи на подъездной дорожке. Как вы это можете объяснить?

Молодой Браунли опустил глаза и ничего не сказал.

– Отвечайте на вопрос, – потребовал судья.

– Я не знаю, – промямлил Браунли.

– Разве не факт, что вы стояли под дождем до того, как я вышел из дома? Разве не факт, что вы могли слышать большую часть, если не весь мой разговор с вашим дедом? Разве вы не подслушивали, стоя у одного из окон? – Браунли замялся. – Отвечайте на вопрос, – прогремел Мейсон, поднимаясь, – и говорите правду.

– Да, – пусть не сразу, но ответил молодой Браунли, – я стоял у окна и старался услышать ваш разговор. Услышал, правда, только часть.

– То есть вы знали, что ваш дед утром собирается подписать документы, согласно которым большая часть его состояния отойдет девушке, которая проживала в его доме, как Джейнис Браунли.

– Да, – после паузы ответил Филип Браунли.

– То есть, – продолжил Мейсон, – если говорить о мотиве, то у вас был мотив убить вашего деда. Другими словами, от его смерти вы оставались бы в плюсе. Если бы он умер до подписания этих документов, вы получили бы половину его состояния, при условии, что Джейнис Браунли действительно его внучка. А если бы выяснилось, что она не его внучка, вам бы досталось все состояние деда. Это так?

Шумейкер вскочил.

– Ваша честь, я протестую! Вопрос доказательный, неправоспособный, неуместный и не затрагивающий сути. Он требует от свидетеля умозаключения по вопросам права.

– Я задал его лишь для того, чтобы показать предвзятость свидетеля, – невозмутимо ответил Мейсон.

– Я думаю, вопрос доказательный и требует умозаключения, – согласился судья Нокс. – Если вы хотите доказать свое утверждение, вам надо сделать следующее. Спросить у свидетеля, какую часть разговора он услышал, что было сказано, и предоставить суду определиться с юридическим аспектом.

Мейсон пожал плечами.

– Больше вопросов к свидетелю у меня нет.

Шумейкер замялся, раздумывая, а есть ли смысл задать еще несколько вопросов свидетелю, но покачал головой.

– Допрос свидетеля закончен. Прошу вызвать Гордона Бикслера.

Гордон Бикслер, лет сорока пяти, с костлявым лицом, в сером деловом костюме, занял трибуну для свидетелей и показал, что он – яхтсмен, владелец яхты «Решимость», в ночь убийства вернулся в Лос-Анджелес после морской прогулки к Каталине. Шторм задержал его, прибыл он под проливным дождем и из яхт-клуба позвонил своему слуге-филиппинцу, чтобы тот заехал за ним на автомобиле. У него были кое-какие дела, связанные с подготовкой к следующему плаванию, но филиппинец все не появлялся. Бикслер ждал больше часа, а потом услышал, что по дороге около яхт-клуба едет автомобиль. Пошел узнать, а вдруг это его слуга никак не может найти нужный адрес, потому что ранее к яхт-клубу тот приезжал лишь один раз. Он пошел на фары автомобиля, шум двигателя которого услышал, и отметил, что едет автомобиль очень медленно. Пока наблюдал, женщина в белом дождевике вышла на проезжую часть. Автомобиль остановился, молодая женщина поднялась на подножку и несколько секунд говорила с водителем. Потом спустилась на землю, отошла, и автомобиль медленно покатил дальше, почти доехал до него, но свернул в боковую улицу, набрал скорость, завернул за угол и исчез, чтобы, объехав квартал, вновь появиться на дороге к яхт-клубу. Опять ехал медленно и вновь на дорогу, примерно в том же месте, вышла женщина в белом дождевике и запрыгнула на подножку. Теперь уже Бикслер точно знал, что своего филиппинца ему не дождаться и быстрым шагом направился к автомобилю, в надежде, что его подвезут. Но внезапно увидел несколько вспышек и услышал грохот выстрелов. Возможно, их было пять, но, может, и шесть. Потом женщина спрыгнула с подножки и убежала в темноту. И тут же из темноты донесся рев двигателя, на дорогу выехал «шевроле» и, набрав скорость, умчался. Бикслер побежал к автомобилю. Увидел мужчину, который наполовину вывалился из окна со стороны водителя. Кровь текла из пулевых ранений по дверце и, скопившись на подножке, лилась на землю. Это был Ренволд К. Браунли, он был мертв. Бикслер несколько раз встречался с Браунли, так что ошибиться он никак не мог. Бикслер далее признал, что увиденное потрясло его до глубины души, и он плохо соображал, что делает. Он побежал сквозь дождь, пока не увидел автомобиль, за рулем которого сидел незнакомый человек. Позднее выяснилось, что это был Гарри Коултер, частный детектив. В его компании Бикслер отправился на поиски автомобиля Браунли, но найти его им не удалось. Тогда они позвонили в полицию. Копы прибыли и занялись розыском. Насколько Бикслер мог судить, по времени стреляли где-то без четверти три, а копам он позвонил в десять или пятнадцать минут четвертого.

Шумейкер передал свидетеля Мейсону для перекрестного допроса.

– Случившееся сильно вас потрясло? – спросил адвокат.

– Да, сэр. Все произошло столь внезапно, столь неожиданно, что я просто перестал соображать, что к чему.

– Почему вы не сели за руль автомобиля Браунли и не отвезли его в ближайшую больницу?

– Я даже не подумал об этом, вот и все. Увидев мертвеца, голова, рука и плечо которого торчали из окна, и осознав, что это Ренволд Браунли и он убит, я, похоже, полностью потерял контроль над собой.

– Вы плохо соображали и до того, как опознали Браунли, так? Увидели, как женщина в белом дождевику несколько раз выстрелила в водителя того автомобиля практически в упор, и зрелище это потрясло вас до глубины души, так?

– Да, сэр, потрясло.

Мейсон сложил пальцы домиком, перевел взгляд со свидетеля на кончики своих пальцев.

– Шел дождь? – спросил он.

– Да.

– Сильный дождь?

– Лило не так сильно, как чуть раньше, но дождь не прекращался.

– Все случилось около яхт-клуба, в котором вы состоите?

– Да.

– От шоссе яхт-клуб отгорожен забором?

– Да.

– Уличных фонарей там нет?

– Нет.

– Луна не светила?

– Нет, сэр.

– Звезды тоже?

– Да, сэр… Я понимаю, к чему вы клоните, мистер Мейсон, но света хватало, чтобы я увидел все то, о чем рассказал под присягой.

– И откуда взялся этот свет?

– Перед зданием яхт-клуба установлена мачта, а ней – прожектора для освещения причалов и стоянок, где члены клуба оставляют автомобили.

– И как далеко находятся эти прожектора от места совершения преступления? – спросил Мейсон.

– Футов триста или четыреста.

– То есть эта дорога была ярко освещена?

– Нет, сэр, я бы этого не сказал.

– Но была освещена?

– Да, какой-то свет был.

– И его хватало, чтобы вы все четко увидели?

– Поймите, мистер Мейсон, – Бикслер заговорил воинственным тоном человека, которого специально готовили к тому, чтобы он не попал в определенную ловушку, – эта женщина была в белом дождевике, он был ясно виден, когда она вышла из тени. Дорога была темной, а чуть в стороне от нее было еще темнее, но когда женщина встала на подножку, света вполне хватило, чтобы я четко ее разглядел. Разумеется, лица я не видел и не смог бы ее опознать.

– Ваше опознание ограничивается белым дождевиком, который был на ней. Я правильно вас понял?

– Да.

– Откуда вы знаете, что дождевик был белым?

– Я видел, что он белый.

– Не мог он быть светло-розовым?

– Нет.

– Или светло-голубым?

– Нет.

Мейсон резко перевел взгляд с кончиков пальцев на свидетеля.

– Вы готовы поклясться, он дождевик не был светло-желтым?

Свидетель на мгновение замялся, потом ответил:

– Да. Не был он светло-желтым.

– То есть не было в нем никакой желтизны?

– Да, сэр.

– Вы понимаете, – неспешно продолжил Мейсон, – что есть отличия между чисто белым цветом и светло-бежевым или кремовым?

– Да, сэр, разумеется.

– Иногда даже при дневном свете трудно различить эти цвета.

– Мне – нет. Я знаю, что цвет белый, когда вижу его. Это был белый дождевик.

– К примеру, вот этот листок бумаги. – Мейсон достал из кармана прямоугольник из плотной бумаги размером с визитную карточку. – Он белый или желтый?

– Он белый.

Мейсон достал из кармана такой же бумажный прямоугольник, только матово-белый, и приставил к первому. По залу пробежал легкий шум.

– Моя ошибка, мистер Мейсон, – торопливо заговорил Бикслер. – Первый прямоугольник чуть желтоватый. Он выглядел белым, потому что вы держали его на фоне своего темного костюма. Теперь, когда вы приложили к нему белый прямоугольник, я вижу разницу в цвете.

Мейсон словно показывал, что хочет помочь свидетелю дать максимально точные показания.

– И если бы этот действительно белый бумажный прямоугольник в ночь убийства приложили бы к тому дождевику, вы бы смогли уловить, что дождевик чуть желтоватый, точно так же, как эта белая карточка позволила вам увидеть разницу между ней и желтой карточкой. Это правильно?

– Да, сэр, – ответил свидетель, потом опустил глаза. – Я хочу сказать, нет, сэр. То есть я думаю, это был белый дождевик.

– Но он мог быть светло-желтым? – Мейсон поднял руку, в которой держал оба прямоугольника плотной бумаги, чтобы взгляд свидетеля сместился на них.

Бикслер в отчаянии посмотрел на представителя окружного прокурора, на лишенные сочувствия лица сидящих в зале. Он сжался, словно уверенность в себе внезапно покинула его.

– Да, – признал он, – дождевик мог быть и светло-желтым.

Мейсон медленно, притягивая к себе всеобщее внимание, встал. Взгляд его уперся в приведенного в замешательство свидетеля.

– Как вы узнали, что Браунли мертв?

– Я это понял, взглянув на него.

– Вы в этом уверены?

– Да, сэр.

– Но вы были потрясены случившимся?

– Ну… Да, сэр.

– Вы прощупали ему пульс?

– Нет, сэр.

– Вы могли видеть его только в отсвете приборной панели автомобиля?

– Да, сэр.

– Вы никогда не изучали медицину?

– Совершенно верно, сэр.

– Сколько мертвых людей вы видели в своей жизни… До того, как их бальзамировали и клали в гроб?

Свидетель замялся с ответом.

– Четверых.

– Кто-то из них умер насильственной смертью?

– Нет, сэр.

– То есть вы впервые увидели человека, в которого стреляли, так?

– Да, сэр.

– И однако, вы готовы поклясться, что этот человек умер, хотя не сделали никакого обследования?

– Если он не умер, то определенно умирал. Кровь лилась из ран.

– Ага! – Мейсон кивнул. – Он мог умирать, но еще не умер?

– Да, возможно.

– Говоря, что он умирал, вы не утверждаете, что у вас есть медицинские навыки?

– Да, сэр.

– И никогда раньше вы не видели человека, умирающего от пулевых ранений?

– Да, сэр.

– Но в принципе вы знаете, что иногда люди полностью излечиваются даже после очень тяжелых пулевых ранений?

– Ну… Да. Я слышал о таких случаях.

– Теперь вы готовы поклясться, что этот человек умирал?

– Я подумал, что он умирает.

– А что бы вы подумали о враче, который взглянул бы на человека в тусклом отсвете приборной панели автомобиля, потом отвернулся бы и сказал, что человек умирает и ему ничем нельзя помочь? Вы бы сочли его хорошим врачом?

– Нет, сэр.

– Вы бы ожидали, что он, как минимум, прощупает пульс или попытается уловить сердцебиение стетоскопом, так?

– Да, сэр.

– И однако вы посмотрели на первого увиденного вами человека с огнестрельными ранениями и смогли сказать о нем больше, чем сказал бы профессиональный врач, у которого, возможно, были сотни таких случаев, без всякого осмотра сделав вывод о его состоянии.

– Нет, сэр, это не так.

– Значит, вы не знаете, что этот человек умирал, правильно?

– Да, я знаю только то, что в него стреляли, и он получил огнестрельные ранения.

– Именно так, – кивнул Мейсон. – Это все, что вы знаете, правильно?

– Да, полагаю, что правильно.

– И вы не знаете, умер ли он?

– Не знаю.

– И вы не знаете, умирал ли он?

– Да.

– И вы не знаете, может, эти огнестрельные ранения были поверхностными?

– Ну… Да, не знаю, я же его не осматривал.

– У меня все, – подвел черту Мейсон.

– У меня нет вопросов, – после короткого колебания заявил Шумейкер.

– Зовите следующего свидетеля, – распорядился судья Нокс.

Шумейкер вызвал двух полицейских, которые приехали на место преступления после телефонного звонка из портового района. Они рассказали о поиске автомобиля, о том, как наконец-то нашли пятна крови на мостовой, о том, как они, отчасти смытые водой, все-таки привели их на причал, с которого и вытащили из воды автомобиль Ренволда К. Браунли, с включенной первой передачей и с вытащенной ручкой подсоса. Проведенный эксперимент показал, что при таком положении ручек переключения скоростей и подсоса автомобиль мог двигаться со скоростью двенадцать и восемь десятых миль в час. На полу автомобиля нашли также автоматический пистолет «Кольт» тридцать второго калибра и пустые гильзы. Из обивки удалось достать две пули. Одна пролетела мимо водителя, а вторая прошла сквозь человеческую плоть. После этого судья Нокс отметил, что на часах половина первого, и объявил перерыв до двух часов пополудни.

Мейсон, Делла Стрит и Пол Дрейк пошли на ланч в маленький ресторан на Северном Бродвее, где для них нашлась пустая кабинка.

– Что скажешь, Пол? – спросил Мейсон.

– Ты собираешься побороться по вопросу corpus delicti[11]?

– Да. Я надеялся, что все у меня получится, но у меня не было уверенности насчет показаний Бикслера. Я боялся, что он может упереться, настаивая на смерти старика. Но он дал задний ход, и я думаю, что до слушаний по существу дело не дойдет.

Дрейк кивнул.

– Здорово ты провел перекрестный допрос, Перри. Бикслер до такой степени потерял уверенность в себе, что Шумейкер не решился задавать ему вопросы.

– Разве это будет не формально-юридическая защита? – спросила Делла Стрит.

– Ты чертовски права, – мрачно ответил Мейсон, – это будет формальная защита. Но, тем не менее, таков закон. Многих людей вешали на основании косвенных улик, тогда как потом выяснялось, что предполагаемая жертва вовсе не погибла, а жива и хорошо себя чувствует. По этой причине и приняли этот закон. Термин corpus delicti означает объем правонарушения. Для того, чтобы говорить об убийстве, прокуратура должна доказать смерть, как результат, а преступную деятельность обвиняемого, как средства. И теперь у прокуратуры большущая проблема по части corpus delicti. Они не могут показать смерть, а если потеряют бдительность, я заманю их в ловушку, и они выроют себе яму собственными уликами.

– Это как? – спросила Делла.

– Это нелепое преступление, – ответил Мейсон. – Женщина, кем бы она ни была, стреляет из автоматического пистолета, а потом сматывается. Улики говорят о том, что она уезжает на собственном автомобиле, да еще с большой скоростью. Кто-то направляет автомобиль Браунли в воду. Этот кто-то не может быть женщиной, которая стреляла, потому что свидетель обвинения видел, как она покинула место преступления. Не могло у нее быть сообщника, который держался на заднем плане, пока она стреляла, и вошел в игру только после ее отъезда, когда сел за руль автомобиля Браунли и направил его в воду с причала.

Единственное иное объяснение – Браунли был без сознания, когда Бикслер подошел к автомобилю, но после его ухода Браунли очнулся и попытался добраться до места, где ему оказали бы помощь. Завести двигатель ему удалось, но автомобиль он вел, по существу, вслепую, да еще под сильным дождем, окончательно потерял ориентировку, и съехал в причала в воду.

Дрейк медленно кивнул.

– А теперь, – продолжил Мейсон, – если найдут тело Браунли и вскрытие покажет, что смерть наступила от утопления, не будет иметь никакого значения, мог ли он умереть от огнестрельных ран в следующие тридцать минут или тридцать секунд. Сам факт смерти от утопления, а не он огнестрельных ран означает, что Джулию Браннер не смогут признать виновной в убийстве, раз причина смерти – не огнестрельное ранение. Это технический момент, но признаваемый судом.

Делла Стрит, которая все это время хмуро уставилась на чашку кофе, посмотрела на Мейсона.

– Послушай, босс, во всех других процессах ты представлял невинных людей. И тебе удавалось добиться из оправдания, доказывая, что прокуратура допустила ошибку. Люди стоят за тебя. У тебя безупречная репутация как адвоката и как детектива. Но как только ты прибегнешь к стандартной тактике обычного адвоката по уголовным делам, то сразу настроишь людей против себя. Если используешь свое мастерство, чтобы виновную женщину оправдали по формальным причинам, люди подумают, что ты заодно с убийцами. Они перестанут тебя уважать.

Мейсон ответил лишьпосле паузы:

– В других случаях, Делла, мне удавалось более-менее держаться в стороне. А в этом деле я увяз по самую шею. Они вызовут свидетелем Пита Сакса, и он даст показания, что Джулия Браннер попросила его убить Браунли и дала ему ключ от квартиры. А потом скажет, что я заманил его в ловушку и сумел отобрать у него ключ, и все будет выглядеть ужасно. Этот ключ не имел бы никакого значения, если бы я его не взял. Но оказавшись у меня, он стал важнейшей вещественной уликой. Если окружной прокурор и оставит это без внимания, то коллегия адвокатов – никогда.

– Ты думаешь, что сможешь удержать их от привлечения Сакса свидетелем, если проблема с corpus delicti так и останется для прокуратуры непреодолимой?

– Именно к этому я и стремлюсь, – подтвердил Мейсон. – На этом строю защиту. Если они ничего не смогут сделать по части corpus delicti, тогда на время я сниму Джулию Браннер с крючка. Они заберут дело из суда и затихнут до того времени, пока не удастся найти тело Браунли. Сакс не сможет рассказать свою историю, и ключ пока не будет столь важным. А когда тело Браунли найдут, есть шанс доказать, что смерть наступила от утопления. Тогда, если окружной прокурор все-таки попытается предъявить мне обвинения, это будет выглядеть как месть. Я должен побить их в вопросе corpus delicti. А после этого попытаемся найти новые факты в пользу защиты.

– Мои люди работают, Перри, – заверил адвоката Дрейк, – но пока мы не можем найти ничего такого, что может нам помочь. Я проследил путь Мэллори от того момента, как он сошел с парохода в Сан-Франциско. Остановился в отеле «Палас», оттуда вернулся на пароход и, судя по словам сотрудников, из отеля выписывался тот самый епископ, которые в отеле и поселился.

– Этот епископ, – Мейсон забарабанил пальцами по скатерти, – похоже, ключевая фигура во всем этом деле. Почему он пришел ко мне? Почему исчез? Если он настоящий, почему наводил тень? Если самозванец, почему скрылся без уважительного предлога?.. Мог бы позвонить и сказать, что отбывает с секретной миссией, а расхлебывать все предстоит мне. Ведь хватало способов и дальше изображать епископа, а он взял да пропал. Этот чертово дело сводит меня с ума, потому что я не могу понять, что к чему. Куда ни кинь – везде клин. И почему Джулия Браннер так себя ведет? Почему не разговаривает со мной? Или она не видит, что сама может попасть на виселицу, а меня лишить адвокатской лицензии?

– Может, она молчит, потому что виновна? – предположила Делла Стрит.

– Не уверен, что она виновна, – ответил Мейсон. – Версия преступления, которая выдвинута прокуратурой, не кажется мне логичной. Возможно, Джулия прикрывает кого-то еще, а сама невиновна.

– Это вряд ли, Перри. Да как кто-то может повесить на нее это преступление? Она написала письмо Браунли. Когда они найдут тело, письмо будет в его кармане. Написанное ее почерком. И это будет ее смертный приговор. Она завлекла его в портовой район. На этот счет сомневаться не приходится. Она хотела его смерти, и из-за дочери, и потому, что ненавидела старика. Как кто-то еще мог без ее ведома завладеть ее пистолетом, оказаться в том самое месте, куда она попросила приехать Браунли, одетой в ту самую одежду и приехав на том самом автомобиле? Не забывай, Джулия не могла написать письмо до того, как ты позвонил ей и ввел в курс дела. Таким образом, план завлечь Браунли в портовый район созрел у нее после твоего звонка. И тому, кто хотел подставить ее, пришлось бы реализовать свой замысел с нуля уже после того, как Джулия написала письмо Браунли. Говорю тебе, это невозможно.

Мейсон посмотрел на часы.

– Ладно, возвращаемся на суд и поглядим, как все пойдет. Пока мы еще на коне.

– Если Пит Сакс даст показания и поклянется, что ты заманил его в ловушку и украл у него ключ, случившееся потом никакого значения иметь не будет. Общественное мнение повернется против тебя, – заявил Дрейк. – Ты не должен позволить ему дать показания, используя этот corpus delict или как-то еще.

Мейсон пожал плечами.

– Послушай, шеф, – подала голос Делла Стрит, – вызови меня свидетельницей и позволь рассказать мою историю. Сделай это сразу после того, как Сакс расскажет свою. Я прижму его к стенке. Расскажу, что он со мной делал, и после этого людям наверняка захочется линчевать его. А если Шумейкер при перекрестном допросе попытается сбить меня с толку, так я с ним разберусь.

Мейсон сжал ее руку.

– Спасибо. Я знаю, что могу всегда положиться на тебя.

– Не позволяй ей этого делать, – тихим голосом сказал Дрейк Мейсону, когда они уходили из ресторана. – Все будет выглядеть так, будто вы на пару расставили Саксу ловушку, а Делла заманила его в апартаменты. Выглядит прям, как «барсучья игра»[12]. Деллу это поставит в крайне неловкое положение.

– Думаешь, ты говоришь мне что-то новое? – ответил Мейсон шепотом. – Ей об этом знать не надо, но вызывать ее свидетельницей я не собираюсь.

– О чем шепчетесь? – спросила Делла. – Задумали какую-нибудь гадость? Прибавьте шагу, а не то опоздаем на заседание.