Деточка с набитым ртом пробубнила, что она не собирается весь день без толку торчать у тетки Алисы, даже если этот день и Рождество.

— Гилберт, уж конечно, не поехал.

Мими поведала нам, что Аста — премиленькая собачка, а потом спросила, имею ли я хоть малейшее представление, где может находиться ее бывший супруг.

— Нет.

Она еще немного поиграла с псиной.

— Исчезнуть в такое время! Это безумие, форменное безумие. И ничего удивительного нет, что в полиции поначалу думали, будто он в этом деле замешан.

— А сейчас что думают? — спросил я.

Она подняла на меня глаза:

— Вы что, газет не видели?

— Нет.

— Человек по фамилии Морелли, гангстер. Это он убил ее. Он ее любовником был.

— Его поймали?

— Нет еще, но, точно, он убил. Мне бы Клайда разыскать. Маколей ни в какую не хочет мне помочь. Говорит, будто не знает, где Клайд, но это же просто смешно. Как-никак он же его доверенное лицо и все такое. Я-то точно знаю, что он поддерживает связь с Клайдом. Как по-вашему, Маколею можно доверять?

— Он адвокат Винанта, — сказал я. — У вас же никакого резона нет доверять ему.

— Именно так я и думала. — Она слегка подвинулась на диване. — Сядьте. У меня к вам куча вопросов.

— Может, для начала выпьем?

— Что угодно, только не ром с яйцом, — сказала она, — У меня от него желчь разливается.

Когда я вышел из буфетной, Нора с Йоргенсеном проверяли друг на друге свои познания во французском языке, Дороти все еще прикидывалась, будто ест, а Мими опять играла с собакой. Я раздал напитки и уселся рядом с Мими.

Она сказала:

— У вас прелестная жена.

— Мне самому нравится.

— Ник, скажите мне по правде — Клайд действительно ненормальный? То есть настолько ненормальный, что необходимо что-нибудь предпринять?

— Откуда я знаю?

— Я о детях думаю, — сказала она. — У меня-то на него никаких прав нет — об этом он позаботился в соглашении, составленном при разводе. Но у детей есть. Мы сейчас абсолютно нищие, и меня беспокоит их будущее. Ведь если он ненормальный, он же вполне может пустить все на ветер и оставить их без гроша. Что же мне, по-вашему, остается делать?

— Подумываете определить его в психушку, да?

— Не-ет, — протянула она, — но поговорить с ним хотелось бы. — Она положила свою ладонь мне на руку. — Найти его могли бы вы.

Я покачал головой.

— Так вы не хотите мне помочь, Ник? Мы ведь были друзьями. — Ее большие голубые глаза смотрели нежно и моляще.

Дороти, сидя за столом, уставилась на нас с подозрением.

— Ради Бога, Мими, — сказал я. — В Нью-Йорке же тысячи детективов. Наймите любого. Я этим больше не занимаюсь.

— Я знаю, но… А Дорри вчера сильно напилась?

— Вероятнее всего, напился я. По-моему, она была в норме.

— Вам не кажется, что из нее получилась довольно-таки симпатичная малютка?

— Мне всегда так казалось.

Над этим она на минуточку призадумалась, а потом сказала:

— Ник, она же еще ребенок.

— Это вы к чему? — спросил я.

Она улыбнулась:

— Дорри, а как насчёт хоть чуточку одеться?

Насупившись, Дороти ответила, что нечего ей весь день делать у тетки Алисы.

Йоргенсен повернулся и обратился к жене:

— Миссис Чарльз была столь любезна, что предложила, чтобы мы…

— Да, — сказала Нора. — Почему бы вам не остаться у нас? Придут кой-какие гости. Особого веселья не предвидится, но… — Она закончила фразу, слегка помахав стаканом.

— Я бы с радостью, — задумчиво сказала Мими, но боюсь, что Алиса…

— А давайте принесем ей по телефону наши извинения, — предложил Йоргенсен.

— Я позвоню, — сказала Дороти.

Мими кивнула:

— Только будь с ней полюбезнее.

Дороти пошла в спальню.

Все как-то сразу заметно повеселели. Встретившись со мной взглядом, Нора задорно подмигнула мне. Поскольку в этот момент на меня смотрела Мими, пришлось выразить по этому поводу полнейшее удовольствие.

Мими спросила меня:

— На самом деле вы ведь не хотите, чтобы мы остались?

— Отчего же.

— Ах, не лгите. Вы, кажется, очень симпатизировали бедной Джулии?

— «Бедная Джулия» в ваших устах — это нечто. Да, я неплохо к ней относился.

Мими вновь положила ладонь мне на руку:

— Она разбила нашу с Клайдом жизнь. Тогда, естественно, я ее ненавидела. Но это было так давно. И когда я пошла к ней в пятницу, я на нее никакого зла не держала.

И знаете, Ник, я видела, как она умирает. За что? Это было ужасно. И какие бы чувства я к ней раньше ни испытывала, теперь осталась только жалость. И я вполне искренне говорю — бедная Джулия!

— Не пойму я, что у вас на уме, — сказал я. — Что у вас у всех на уме.

— У вас у всех… — повторила она. — А что, Дорри?… Дороти вышла из спальни.

— Я все уладила. — Она поцеловала мать в губы и уселась рядом с ней.

Посмотревшись в зеркало пудреницы — а вдруг на губах помада смазалась, — Мими спросила:

— Она не сильно брюзжала?

— Да нет же, я все уладила. А что надо сделать, чтобы выпить?

Я сказал:

— Подойти вон к тому столику, где лед и бутылки, и налить.

Мими покачала головой:

— Ох уж эти дети. Так я хотела сказать — вы ведь сильно симпатизировали Джулии Вулф?

Дороти крикнула:

— Ник, вам налить?

— Спасибо, — сказал я, а затем ответил Мими: — Я относился к ней в достаточной степени неплохо.

— Вы чертовски уклончивы, — недовольно произнесла она. — Скажем так: она вам нравилась не меньше, чем я?

— То есть вы имеете в виду ту парочку вечеров, что мы совместно скоротали?

Она расхохоталась самым искренним образом:

— Да, это, конечно, ответ! — Она повернулась к Дороти, которая несла нам стаканы: — Придется тебе, милочка, обзавестись халатом такого же оттенка. Голубое тебе очень к лицу.

Приняв стакан из рук Дороти, я сказал, что, пожалуй, пойду оденусь.

VII

Когда я вышел из ванной в спальню, там сидели Нора и Дороти. Нора расчесывала волосы, а Дороти сидела на краешке кровати и болтала чулком.

Нора послала мне воздушный поцелуй в зеркало, стоявшее на туалетном столике. Вид у нее был чрезвычайно довольный.

— Нора, вы правда любите Ника? — спросила Дороти.

— Он глупый старый грек, но я к нему как-то привыкла.

— Чарльз — это ведь не греческая фамилия?

Я пояснил:

— Раньше фамилия была Хараламбидис. Когда мой папаша прибыл в Америку, тот гад, который оформлял его бумаги на Эллис-Айленд, заявил, что Чариламбидис слишком длинно выходит, писать устанешь, и сократил фамилию до Чарльз. Папаше все равно было — могли бы и крестиком обозначить, только бы впустили.

Дороти уставилась на меня.

— Никак не пойму — когда вы серьезно говорите, а когда разыгрываете. — Она принялась надевать чулок, но остановилась. — А мамочка от вас чего добивается?

— Ничего. Выспрашивает, вынюхивает. Хочет знать, что ты вчера делала, что говорила.

— Так я и знала! Что же вы ей сказали?

— А что я мог сказать? Ты же ничего не делала и ничего не говорила.

Услыхав такое, она призадумалась, наморщила лобик; заговорила, однако же, совсем о другом:

— Я не знала, что между вами и мамочкой что-то было. Конечно, я тогда была совсем ребенком — ничего бы не поняла, даже если бы заметила. Я даже не знала, что вы так запросто, по имени друг друга зовете.

Нора со смехом отвернулась от зеркала.

— О-о, уже интересно. — Своим гребнем она указала на Дороти. — Продолжай, милая.

Дороти вполне серьезно повторила:

— Так вот, я не знала.

В это время я вылавливал из своей рубашки булавки, которые туда повтыкали в прачечной.

— А сейчас ты что знаешь?

— Ничего, — сказала она и стала постепенно краснеть, — но могу догадываться. — Она склонилась над чулком.

— Можешь и догадываешься, — прорычал я. — Только кончай разыгрывать смущение, дуреха. Если у тебя порочный склад ума, тут уж ничего не поделаешь.

Она подняла голову и рассмеялась, но вопрос задала серьезным тоном:

— По-вашему, я очень похожа на маму?

— Такие случаи нередки.

— И все же, как по-вашему?

— Тебе хочется, чтобы я сказал «нет». Нет.

— И вот это мне приходится терпеть, — весело сказала Нора. — Он неисправим.

Я оделся первым и вышел в гостиную. Мими сидела у Йоргенсена на коленях. Вставая, она спросила:

— Что вам на Рождество подарили?

— Нора подарила мне часы. — Я показал их Мими.

Она заметила, что часы прелестны, и была совершенно права.

— А вы ей что подарили?

— Ожерелье.

Йоргенсен сказал:

— С вашего позволения, — и встал смешать себе коктейль.

В дверь позвонили. Я препроводил в гостиную Квиннов и Марго Иннес и представил их Йоргенсенам. Нора с Дороти наконец-то оделись и вышли из спальни, и Квинн немедленно прилип к Дороти. Ларри Кроули приехал с девицей по имени Денис, а несколько минут спустя прибыли Эджи. Я выиграл у Марго — в долг, разумеется, — тридцать два доллара в трик-трак. Девице Денис пришлось отправиться в спальню и немного прилечь. В начале седьмого Элис Квинн удалось, с помощью Марго, отлепить своего мужа от Дороти и утащить на какой-то прием, где они непременно обещали быть. Ушли и Эджи. Мими надела пальто и принудила мужа и дочь последовать ее примеру.

— Извините, что не смогла пригласить заблаговременно, — сказала она, — но может быть, зайдете к нам отобедать завтра вечером?

— Конечно, — сказала Нора.

Все обменялись рукопожатиями и любезностями, и они ушли.

Закрыв за ними дверь, Нора прислонилась к ней спиной.

— Боже, какой красавчик, — сказала она.

VIII

В тот день я еще понимал и где мое место во всей этой истории с Винантами, Вулф и Йоргенсеном, и что я должен делать — то есть нигде и ничего.

Однако когда на следующее утро, часа в четыре, мы зашли в «Кафе Рубена» выпить кофе по пути домой, Нора раскрыла газету и в одной из колонок светских новостей вычитала следующее: «Ник Чарльз, бывший ас Трансамериканского следственного агентства, прибыл с Тихоокеанского побережья, с тем чтобы раскрыть тайну убийства Джулии Вулф».

А когда примерно шесть часов спустя я открыл глаза и принял сидячее положение, Нора усиленно трясла меня, а в дверях спальни стоял человек с пистолетом в руке.

Он был молод, упитан, темноволос, среднего роста, с широкими скулами и близко посаженными глазами. Одет он был в черный котелок, черное пальто, сидевшее как влитое, темный костюм и черные штиблеты, и все это выглядело так, словно было куплено не более четверти часа назад. В руке у него покоился черный автоматический пистолет тридцать восьмого калибра, никуда конкретно не направленный.

— Ник, он заставил меня впустить его, — проговорила Нора. — Он сказал, что должен…

— …поговорить с вами должен, — низким хриплым голосом произнес человек с пистолетом. — Поговорить — и все, но обязательно должен.

Я к тому времени уже проморгался, окончательно проснулся и посмотрел на Нору. Она была взволнована, но нисколько не испугана — впечатление было такое, будто она наблюдает, как лошадь, на которую она поставила, идет по дистанции, опережая других на ноздрю.

Я сказал:

— Ладно, говорите, но будьте так любезны убрать пушку.

Он улыбнулся одной нижней губой.

— Да уж знаю, что на испуг тебя не возьмешь. Наслышан. — Он положил пистолет в карман пальто. — Я Шел Морелли.

— Не слыхал про такого, — сказал я.

Он шагнул в комнату и принялся покачивать головой.

— Джулию я не убивал.

— Очень может быть, только ты со своими новостями не по адресу. Этим я не занимаюсь.

— Я ее три месяца не видел, — сказал он. — Разошлись мы.

— В полиции расскажи.

— Не было у меня причин желать ей зла. У нее со мной все было честь по чести.

— Все это очень замечательно, — сказал я, — только такой товар здесь не принимают.

— Послушай. — Он еще на шаг подошел к постели. — Стадси говорил, ты что надо. Поэтому я и пришел. Сделай…

— Как Стадси поживает? — спросил я. — С тех пор как он загремел не то в двадцать третьем, не то в двадцать четвертом, я ни разу его не видел.

— Он в порядке. С тобой хотел бы повидаться. На Сорок Девятой Западной кабак держит, «Клуб Чугунная Чушка» называется. Но, слушай, что ж они со мной-то делают? И вправду считают, что я убил, или же просто хотят еще и это на меня навесить?

Я покачал головой:

— Сказал бы, если б знал. Газетам не верь — я этим делом не занимаюсь. Спроси в полиции.

— Это было бы просто гениально. — Он снова улыбнулся нижней губой. — Просто умнейший поступок в моей жизни. Как раз ихний капитан три недели в больнице провалялся — поспорили мы с ним маленько. То-то бы ребята порадовались, если б я к ним заявился и начал вопросики задавать. Дубинки бы от счастья запрыгали. — Он поднял руку ладонью вверх. — Я к тебе без балды пришел. Стадси говорит, что с тобой можно без балды. Давай без балды.

— Я и так без балды. Если бы что знал, так уж…

Во входную дверь застучали. Три раза, резко, настойчиво. Стук еще не прекратился, а Морелли уже выхватил пистолет. Казалось, что глаза его задвигались во всех направлениях одновременно. Из груди его вырвался какой-то металлический рык:

— Ну-у?

— Понятия не имею. — Я присел чуть повыше и кивнул на пистолет: — Тебе игру вести. — Пистолет был направлен мне точно в грудь. Я слышал биение пульса в ушах и чувствовал, что губы мои распухли. Я сказал: — Пожарной лестницы здесь нет, — и протянул левую руку к Норе, сидевшей на другом краю кровати.

В дверь снова забарабанили, и низкий голос сказал:

— Откройте. Полиция.

Нижняя губа Морелли наползла на верхнюю, под радужкой глаз показались белки.

— Ты, сука! — произнес он тихо, даже как бы с некоторым сожалением. Он слегка пошевелил ступнями, придавая себе больше устойчивости.

В замке лязгнул ключ.

Левой рукой я ударил Нору — она упала и прокатилась по полу. Подушка, которую я правой набросил на пистолет Морелли, казалась невесомой — она плыла по воздуху медленно, как бумажная салфетка.