Мы точно знаем, что он в этот день звонил: телефонистка Маколея помнит, что звонил некий мистер Альберт Норман и что Маколей вышел сразу же после разговора, так что отнесись к моим… э-э-э… теоретическим построениям с должным почтением. У Маколея хватило ума понять, что Нунхайму доверять не стоит, даже если заплатить ему. Поэтому он заманил его в то самое место, которое, скорее всего, присмотрел заранее, и там уж Нунхайм получил свое. И одной проблемой стало меньше.

— Вероятно, — сказала Нора.

— Вот-вот, то самое слово, к которому частенько приходилось прибегать в этом деле. Письмо Гилберту преследовало только одну цель: показать, что у Винанта был ключ от квартиры секретарши. И послал он туда Гилберта только затем, чтобы он наверняка попал в руки полиции и не смог бы сохранить в тайне сведения о ключе и письме. Наконец-то появляется Мими с цепочкой, но тем временем возникает еще одно затруднение. Она внушила Гилду подозрения на мой счет. Мне так кажется, что, когда Маколей пришел сегодня ко мне со всей своей брехней, он намеревался завлечь меня в Скарсдейл и прикончить — как бы третьим номером в списке жертв Винанта. Может быть, он просто передумал, а может, и что-то заподозрил — уж больно охотно я согласился ехать туда без полиции. Во всяком случае, когда Гилберт соврал, что видел отца, это внушило Маколею новую мысль. Если бы удалось найти кого-то, кто мог бы сказать, что видел Винанта, а потом не отказываться от своих слов… Ну, эту часть мы знаем определенно.

— Слава Богу!

— Сегодня днем он отправился к Мими. Проехал на два этажа выше и спустился пешком, чтобы никто из лифтеров не вспомнил потом, что довез его до ее дверей. Он сделал ей одно предложение. Сказал, что виновность ее бывшего супруга не вызывает сомнений, но вот сможет ли полиция когда-нибудь поймать его — в этом он сильно сомневается. А между тем он, Маколей, располагает всем имуществом Винанта. Сам-то он, конечно, не рискнет присвоить себе что-либо, а вот Мими может, и он берется все устроить, если она с ним поделится. Он даст ей облигации, которые лежат у него в кармане, и чек, но за это она должна будет сказать, что их дал ей Винант, а заодно отослать эту записочку Маколею, тоже якобы от Винанта. Он заверил ее, что Винант, беглец, не сможет появиться и опротестовать этот дар, а кроме нее и детей, никто никаких прав на имущество не имеет, так что никаких причин для опасений по поводу этой сделки нет.

Мими не больно-то разборчива, когда появляется шанс что-то урвать, так что с ней все вышло о'кей, и он добился, чего хотел, то есть теперь есть свидетель, который будто бы видел живого Винанта. Он предупредил ее, что все подумают, будто Винант расплатился с ней за какую-то услугу, но, если она просто будет это упорно отрицать, никто ничего доказать не сможет.

— Значит, когда он тебе утром сказал, что Винант распорядился выдать ей любую сумму, которую она запросит, он просто готовил почву для дальнейшего?

— Может быть. А может быть, он только нащупывал тогда эту мысль. Ну что, теперь против него достаточно набралось? Ты удовлетворена?

— Да, в некотором роде. У вас много всего, только четкости не хватает.

— Хватит, чтобы отправить его на электрический стул, — сказал я, — а это самое главное. Суть в том, что в моей теории все встает на свои места, а другой такой теории я и представить себе не могу. Конечно, не мешало бы найти пистолет и машинку, на которой он печатал письма Винанта, а они должны быть где-то поблизости — ведь ему же надо было иметь их под рукой на случай надобности. (Мы нашли их в Бруклине, в той квартире, которую он снимал под именем Джорджа Фоли.)

— Будь по-твоему, — сказала она, — но мне-то всегда казалось, что следователи ждут, пока все мельчайшие детали не встанут в…

— А потом удивляются, как это подозреваемый успел оказаться в самой далекой стране из тех, которые с нами договора о выдаче преступников не заключили.

Она засмеялась:

— Ну хорошо, хорошо. Не пропало желание ехать завтра в Сан-Франциско?

— Пожалуй, пропало, если только ты сама не торопишься. Давай еще немного здесь поторчим. Мы из-за всех этих передряг как-то отстали по части выпивки.

— Меня это вполне устраивает. Как думаешь, что будет теперь с Мими, Дороти, Гилбертом?

— Ничего нового. Они так и останутся Мими, Дороти, Гилбертом, и мы останемся самими собой, а Квинны — Квиннами. Убийство ведь обрывает жизнь только убитому, ну иногда еще и убийце.

— Может быть, и так, — сказала Нора. — Только все это как-то безрадостно.

Эрл Стенли Гарднер

Окружной прокурор действует

I

Лучи рассвета показались над горами, отделяющими богатую плодородную землю от пустыни. Ночь была холодной, хотя не настолько, чтобы заморозить грязь. Тонкая корочка инея покрывала дно сухого песчаного каньона, через который бежала по эстакаде железнодорожная линия.

С плоскогорья доносился хриплый рокот тракторов: фермеры на ранчо, одевшись потеплее, чтобы не замерзнуть, вспарывали плодородную землю.

В выхлопах тракторов, казалось, слышались нотки усталости. Их ритмичные вздохи отбивали такт монотонного изнурительного процесса борьбы, которую ведут фермеры, чтобы получить от почвы средства к существованию. Ветра не было. Холод раннего рассвета держал местность ледяной мертвой хваткой. Полоска света на востоке окрасилась красным цветом, который постепенно переходил в алый и, наконец, в золотой. В каньоне проявились серые силуэты, но было еще слишком темно, чтобы различать цвета.

Кролик, двигаясь неслышно, как тень, выскользнул из кустов, прыгнул к зарослям кактуса, скакнул дальше, задержавшись в укромном уголке среди сосен, чтобы взглянуть назад, на противоположный склон каньона, где в предрассветной мгле маячил силуэт койота. Койот присел на задние лапы, поднял голову и исторг из своей распухшей глотки отрывистый лай, который становился все пронзительней и громче, пока наконец весь каньон не огласился громоподобным звуком.

Облака ярко окрасились. Сквозь седловину в горах на востоке, как раз над сверкающими облаками, уже проникало достаточно света, чтобы четко обозначить предметы.

Тело лежало под мостом эстакады, на боку. На одежде и на скатанном одеяле, лежавшем футах в пятидесяти от тела, застыл иней. Внезапная смерть придала неподвижному телу что-то гротескное. По мере того как солнце поднималось и, проникая сквозь выемку между уступами гор, посылало свои холодные красноватые лучи на окружающую местность, сухой каньон погружался в молчание, все еще цепляясь за свой холод, свои тени и своего мертвеца.

Кролик выскочил из зарослей кактуса и помчался вверх по западному склону каньона к первым лучам солнца. Встав на задние лапы, он потянулся носом к нежным побегам дикой растительности, стелющейся по краю обработанного участка земли. Прыгнув дальше, он внезапно остановился в десяти футах от тела. Мгновение он стоял неподвижно. Затем, опершись на мощные задние лапы, сделал огромный прыжок и помчался прочь длинными зигзагообразными прыжками.

Солнце поднялось над вершинами гор и начало свой медленный восход по темно-синему своду калифорнийского неба. Под солнечными лучами, нагревавшими эстакаду, стальные рельсы трещали, издавая звуки, подобные взрывам миниатюрных фейерверков. Поднявшийся ветерок донес запах свежевспаханной земли.

С востока донесся шум приближавшегося поезда. Свисток паровоза, подъезжавшего к переезду, прозвучал резко и отчетливо в морозном воздухе. Несколько минут спустя рельсы загудели, и длинный состав покрытых пылью пустыни пульмановских вагонов, влекомых мощным локомотивом, появился из-за изгиба линии и слегка замедлил скорость перед эстакадой. Облако пара, вырывавшегося из шипящей трубы локомотива, резко вырисовывалось на фоне неба. Дым, выходивший из трубы, казался плотным и тяжелым, как всегда в сухую, прохладную погоду.

На расстоянии мили в лучах утреннего солнца сиял белизной Мэдисон-Сити.

Локомотив с грохотом и свистом прокладывал свой путь по эстакаде. Вдруг кочегар замер, схватил машиниста за плечо и показал в окно. Оба в волнении смотрели вниз, на недвижное тело.

Поезд не останавливался в Мэдисон-Сити. Правила ограничивали его скорость на этом участке пути до двадцати миль в час. Точно в семь тридцать восемь каждое утро он медленно проезжал через город, увеличивал скорость, приближаясь к окраинам, давал гудок и несся как стрела в своем последнем прыжке к Лос-Анджелесу.

Когда поезд проезжал станцию, на платформе были лишь несколько человек: станционный служащий, стоявший в ожидании мешка с почтой, который будет выброшен на платформу, да небольшая группа любопытных, желавших мельком взглянуть в окна проезжавшего поезда, чтобы ощутить романтику путешествия.

Когда поезд с лязгом и шипением миновал стрелки на подходе к станции, машинист дал серию быстрых коротких свистков. На платформе появился удивленный начальник станции. Увидев махнувшего из окна локомотива человека, он подошел вплотную к путям и протянул левую руку. Когда локомотив проезжал мимо, кочегар метко опустил в протянутую руку легкий бамбуковый обруч. Начальник станции развернул записку, прикрепленную к обручу, и прочел:

«На северной стороне эстакады 693А лежит тело человека. Примерно в пятидесяти футах к западу от тела — свернутое одеяло. Сообщите в полицию».

Начальник станции быстро подошел к телефону, полистал потрепанный справочник и торопливо набрал номер окружного следователя.

Гарри Перкинс, следователь округа Мэдисон, был также владельцем городского похоронного бюро. Его квартира размещалась в том же здании, что и похоронное бюро, на втором этаже. В домашнем уединении его сухое лицо обычно смягчалось, принимая несколько своеобразное ироническое выражение. На службе, как и подобало его занятию, он был воплощением застывшей торжественности. Перкинс читал юмористическую колонку в «Кларионе», когда зазвонил телефон. Он снял трубку и выслушал сообщение начальника станции.

— О'кей, — сказал он, — сейчас приеду. Лучше пока ничего никому не говорите, потому что я хочу прибыть на место происшествия первым.

Он позвонил своему помощнику, который спал в задней комнате похоронного бюро, и сказал:

— Прогрей автобус, Сэм. Я сейчас спущусь. В каньоне, в миле к востоку от города, убийство. Похоже, бродяга, возможно, сбит поездом с эстакады.

Он положил трубку, дочитал юмористическую колонку, и лишь тогда улыбка на его спокойном лице уступила место выражению профессиональной торжественности.

II

Сильвия Мартин, репортер «Клариона», вошла в кабинет Дуга Селби уверенно, как старый друг. Жакет и юбка не скрывали контуров молодой женской фигуры, однако придавали ей строгий деловой вид.

Молодой прокурор округа Мэдисон, нахмурившись, смотрел в книгу свода законов, когда она открыла дверь.

Он поднял голову, улыбнулся, показал на стул и снова углубился в чтение.

Сильвия одобрительно рассматривала его профиль. На волосы, зачесанные назад и открывающие лоб, падал свет из окон. Лоб плавно переходил в линию носа. Чувственный рот хорошо очерчен, но подбородок как у борца. Ответственная работа наложила отпечаток зрелости на молодого прокурора, и Сильвия, которая знала его задолго до того, как он занял этот пост, и в сущности способствовала тому, чтобы он его занял, отмечала происшедшие изменения, глядя на него сияющими, но внимательными глазами.

Спустя минуту Дуг Селби записал номер тома и страницы, отодвинул книгу на край стола и, улыбнувшись, поднял голову.

— Привет, Сильвия, — сказал он.

— Привет.

— Что нового? — спросил он.

— Я хочу кое-что выяснить, Дуг.

— Боюсь, ты пришла не туда, Сильвия. Этот кабинет так же лишен новостей, как побежденный политический деятель — оптимизма по поводу будущего страны.

— Нет-нет, Дуг. Я хочу кое-что знать.

— Что?

— Вчера ночью поезд сбил какого-то бродягу, и когда я посмотрела на тело, то заметила чернильные пятна на кончиках пальцев. Так вот, я хочу знать, зачем следователь взял отпечатки пальцев?

— А ты не спросила у следователя? — осведомился Селби.

— Конечно, нет, — сказала она.

— Почему? — спросил Селби, глядя на нее с хитринкой в глазах. — Разве вы с Гарри Перкинсом не ладите?

— Конечно, ладим, но он хочет водить дружбу и с «Блейдом», и с «Кларионом». Если он пытается что-нибудь скрыть и уверен, что я это выясню, он скажет мне все, что знает, а как только я выйду за дверь, возьмет трубку, позвонит в «Блейд» и выдаст им точно такую же информацию.

Селби рассмеялся:

— В то время как на меня можно рассчитывать, я дам тебе информацию, предоставив «Блейду» самостоятельно узнавать новости. Так?

— Точно, — сказала она. — Ты обладаешь добродетелью любить своих друзей и ненавидеть врагов.

— Нет, — сказал он, — это мои враги ненавидят меня.

— Ну это то же самое, господин окружной прокурор, вы уходите от вопроса. Почему Гарри Перкинс взял отпечатки пальцев у бродяги, которого вчера ночью сбил поезд?

— Потому что я ему сказал, чтобы он сделал это, — ответил Селби.

Она вытащила из сумочки несколько сложенных листков бумаги, карандаш и заметила:

— Ага, тема развивается. Это просто заведенный порядок. Следователь должен брать отпечатки пальцев всех бродяг, в связи с которыми проводится расследование. Почему, Дуг?

— Потому что очень часто люди, которых ищет полиция, уходят из дома и бродяжничают. Иногда среди них встречаются серьезные преступники. Отпечатки пальцев дают возможность закрыть дело, когда оказывается, что убитый бродяга скрывался от правосудия. Так что ты видишь, за этим нет никакой истории. Просто привычная рутина.

Она метнула на него презрительный взгляд:

— Значит, просто привычная рутина, да? Никакой истории? Ну-ну, господин окружной прокурор, подождите до завтрашнего утра и почитайте свежий номер «Клариона». Вы найдете там симпатичную статеечку о методах, которые взял на вооружение новый окружной прокурор. Вы узнаете, что благодаря ему округ Мэдисон идет в ногу со временем в применении уголовного права. Ты не представляешь, Дуг, какую пользу приносят подобные статьи. Люди, живущие в этом округе, не лишены гражданской гордости. Пусть они живут в провинции, но им доставляет удовольствие осознавать, что они идут в ногу со временем. Теперь, когда тебя выбрали на этот пост, не в твоих интересах забывать, что ты должен производить хорошее впечатление на людей. Короче говоря, господин окружной прокурор, боюсь, что у вас нет нюха на сенсации.