Я перекатился на бок и сел. Половиной комнаты владели огненные языки. Они тянулись ко мне, трепеща, как ленты под струей вентилятора. Ко мне и к женщине на полу. С чем-то похожим на почтительный ужас я подумал, что Гейнс и её включил в свой план истребления. Одежда на ней была в беспорядке, словно она сопротивлялась. На виске, захватывая глаз, багровел синяк.

Я пополз к ней и сразу же обнаружил, что моя правая рука не действует. Огненный язык лизнул пальцы её откинутой руки, и они согнулись. Все её тело вяло шевельнулось. Она была жива.

Стало быть, я обязан вытащить её отсюда. Кое-как я поднялся на ноги. Пламя полоскалось вокруг нее полотнищами флагов. Я закрутил её выбившуюся рубашку на левую руку и дернул. Рубашка разорвалась и осталась на моей руке.

Женщина эта обрела для меня огромную важность. Стараясь не вдыхать жгучий воздух, я ухватил её за бессильную кисть и выволок в коридор. Он был как аэродинамическая труба. Воздух мощным потоком врывался в распахнутую входную дверь. Я вытащил женщину на веранду в блаженную свежесть ночи.

Огонь позади меня начинал петь и клубиться. Еще немного - и дом превратится в ревущее пекло. Я поискал взглядом мою машину. Её не было. Я подтащил бесчувственную женщину к краю веранды, скорчился перед ней, приподнял её за кисть и взвалил на свое целое плечо.

Непонятно, как мне под её весом удалось разогнуть колени, но удалось, и я побрел по аллее. Мозг мне долбила мысль, что её надо отнести на шоссе, прежде чем займутся деревья. После зимних дождей шансы на лесной пожар были очень невелики, но в голове у меня стоял туман.

В лунном свете деревья таинственно качали вершинами справа и слева. Моя бледная горбатая тень передразнивала каждое мое движение. Мягкая ноша на спине с каждым шагом становилась тяжелее. А потом сползла вниз, но, прежде чем её запястье выскользнуло из моих пальцев, я успел опуститься на колени у обочины и осторожно уложил её в бурьян. Мы все еще были под деревьями, и до ворот оставалось шагов сто, но приходилось удовлетвориться этим. Она лежала, как мраморный торс, свалившийся с пьедестала и ждущий, чтобы кто-нибудь водворил его обратно.

Я тяжело опустился на землю рядом с ней. Видимо, мне было не так уж безнадежно плохо: её обнаженные груди волновали меня, и, сняв пиджак, я укрыл ее.

Правая сторона моей рубашки была темной и липкой. Кончиками пальцев я потрогал темное клейкое вещество и только тут словно вновь увидел, как Хильда целится, положив револьвер на колени, и стреляет. Мой левый указательный палец нащупал дырку, которую она пробила под моей ключицей. Рана была влажной и горячей. Я смял носовой платок и прижал его к ней.

Женщина страдальчески всхлипнула. По её лицу скользили слабые медные отсветы. Мне было показалось, что она приходит в себя, но потом я сообразил, что это отблески пожара. В прямоугольниках верхних окон дома оранжевый цвет свивался с чернотой. К луне поднимались кипящие клубы черного дыма, подсвеченные снизу огнем и наперченные пляшущими искрами.

Лесная охрана, конечно, заметит, что тут происходит, или ей сообщат. Скорее всего, пожарные машины уже мчатся сюда, и мне можно немного расслабиться до прибытия помощи.

Помощь прибыла раньше, чем я ожидал. Одинокая пара фар пошарила по извилистому шоссе и свернула в ворота не затормозив. Я поднялся на ноги и, пошатываясь, вышел на середину аллеи.

Фары остановились в нескольких шагах передо мной. За ними я распознал массивные очертания машины скорой помощи. Из дверец справа и слева выскочили Уайти и его напарник Ронни и кинулись ко мне.

- Вы быстро сюда добрались, ребята.

- Такая уж у нас работа. - Уайти рассматривал меня в сиянии фар. - Что с вами случилось, мистер Гуннарсон?

- Рана в плечо, которой надо бы заняться. Но прежде займитесь лучше женщиной.

- Какой женщиной?

- Вот она, - сказал Ронни с обочины. В его голосе было что-то знакомое, хотя, насколько мне помнилось, он в моем присутствии ни разу не открывал рта. Включив фонарик, он нагнулся над ней, приподнял веко, понюхал дыхание.

- Возможно, какой-то наркотик, - сказал я.

- Угу. Похоже, большая доза морфия или героина. У нее вся рука истыкана. - Он осветил темные точки на белой коже выше локтя.

- Она говорила и вела себя так, словно что-то её подстегивало.

- Сначала подстегивало, теперь уложило.

- Она с вами разговаривала? - спросил Уайти. - Что она сказала?

- Много разного. Но это не к спеху. Лучше забинтуйте мне плечо для начала.

Он ответил, медленно произнося слова:

- Да, верно. Ронни, оставь пока бабу валяться. Мне может понадобиться твоя помощь с мистером Гуннарсоном.

Колени у меня подгибались, и я еле добрел до машины. Они втащили меня внутрь, включили плафон и бережно уложили на мягкие носилки. У меня сразу закружилась голова, в глазах двоилось. Надо мной нагибались не то Уайти с Ронни, не то пара сумасшедших ученых из фильма ужасов, обмениваясь зловещими улыбками.

- Привяжи ему руки, - сказал Уайти.

- Зачем? Я не стану вырываться.

- Лучше не рисковать. Привяжи, Ронни.

Ронни притянул ремнями мои запястья к холодным алюминиевым палкам носилок. Уайти достал треугольную черную маску из резины с тонкой черной трубкой.

- Я обойдусь без анестезии.

- Никак нельзя. Я ненавижу смотреть, как люди страдают. Вы же знаете.

Ронни хихикнул:

- Я-то знаю. Кто-кто, а уж я знаю.

Уайти шикнул на него. Он наложил мягкую маску мне на нос и рот, завел полоску тугой резины под затылок.

- Приятных снов, - сказал он. - Выдохните, а потом вдохните.

Инстинкт самосохранения, не подвластный сознанию, заставил меня задержать дыхание. А в сознании черные кусочки мозаики складывались в картину. Я уже слышал, как хихикает Ронни. В телефонной трубке слышал.

- Выдохните! Потом вдохните!

Лицо Уайти нависало надо мной, изменяясь, точно лица, которые видишь, засыпая после тяжелого дня. Я приподнял голову, сопротивляясь нажиму его правой руки. Конец черной трубки был обмотан вокруг запястья левой. Обеими руками он заставил меня опустить голову.

- Слушай! - сказал Ронни. - Машина поднимается по дороге. - После нескольких напряженных секундой добавил: - Вроде бы «меркюри спешиал».

- Полицейская?

- По звуку похоже.

- Чего же ты не слушал их волну? Вот теперь и расхлебывай…

- Ты ведь сказал, что я тебе тут нужен.

- Был нужен. Теперь я и один справлюсь.

- А как пациент?

- Через минуту отбудет. Вылезай, объяснишь им: мы вытащили его из огня, но он умер от удушья, бедняжка.

Он с силой надавил на маску. Но я еще не отбыл. Мое любимое развлечение нырять без акваланга.

Ронни наклонился взглянуть на меня. Я согнул правую ногу и пнул его в лицо. Ощущение было такое, будто я наступил на слизняка.

- Убийца! - охнул Уайти.

Я попытался пнуть и его. Но мои взметывающиеся ноги до него не доставали, а он навалился на меня всей тяжестью. В моем мозгу закружилось черное колесо беспамятства. Я пытался сделать вдох. Но вдыхать было нечего.

Из жужжания черного колеса выделился вой мотора, берущего подъем. Прежде чем эти два звука вновь слились воедино, в нутро машины скорой помощи ворвались лучи фар. Тяжесть исчезла с моего лица. Я смутно различил Уайти, пригнувшегося с черным пистолетом в руке над распростертым телом своего напарника.

Он выстрелил, и эхо внутри машины удесятерило грохот. Но не эхо породило сухой ответный щелчок. Хватаясь за живот, Уайти склонился в поклоне, как актер у рампы.

В машину впрыгнул Пайк Гранада, сорвал с моего лица резиновый кляп, и я не последовал за Бродменом и Секундиной в полный мрак.

26

На фоне черного скалистого пейзажа горилла тащила Салли, что-то страстно бормоча по-испански. Я догнал их и сорвал с гориллы шкуру-костюм, а затем принялся бороться с человеком, чьего имени не мог вспомнить. Я открыл глаза и увидел, что лейтенант Уиллс мрачно хмурится на меня сквозь решетку.

- В тюрьме вам меня не удержать, - кажется, сказал я. - Судья Беннет оградит мои права.

Уиллс злорадно ухмыльнулся.

- Отсюда вас никакой судья не вытащит.

Я приподнялся и сел, бормоча ругательства. Голова у меня сорвалась с плеч и полетела по большой полутемной комнате, прыгая с одной пустой кровати на другую. Больше смахивает на казарму, чем на тюрьму…

- Полегче, полегче! - Уиллс опирался на решетку, придававшую моей кровати сходство с клеткой. Он ухватил меня за здоровое плечо и уложил на простыню без подушки. - Вы в послеоперационной палате. Только что со стола.

- Где Салли? Что с ней случилось?

- Ничего противного законам природы. Вчера ночью у нее родилась девочка. Шесть фунтов десять унций. Обе они здесь, в этой самой больнице, только ниже. На третьем этаже. Обе чувствуют себя хорошо.

- Вчера вечером она поехала сюда?

- Да, сюда. Но меня интересует, куда поехали вы и зачем. Что вы делали в горах?

- Охотился на оленей при луне в запрещенный сезон. Арестуйте меня, господин полицейский!

Уиллс сердито покачал головой.

- Наркоз наркозом, но хватит острить. Это серьезно, Билл. Уж вы-то должны знать, насколько серьезно. Пайк Гранада говорит, что еще пара секунд, и вы бы задохнулись. Если бы он не взял на заметку эту парочку, вы сейчас были бы покойником.

- Поблагодарите Гранаду от меня.

- С удовольствием. Но вам следует самому его поблагодарить, а может, и извиниться перед ним, а? Ведь только что он для ровного счета дал вам пинту собственной крови.

- С какой стати?

- У него кровь вашей группы. В больнице она как раз вся вышла, а вам требовалась незамедлительно. И, пожалуй, не в одном только смысле. Малая толика испанской крови в жилах вам не помешает. Как и полицейской.

- Тыкайте, тыкайте меня носом в грязь.

- И не собираюсь. Но вчера я из-за вас пережил десять паршивых минут, пока не потолковал с Пайком. Вы понимаете, что в вас говорит? Предубеждения. И расовые и сословные.

- Да ничего подобного!

- Предубеждения, - повторил Уиллс. - Возможно, вы не отдаете себе в этом отчета, но вы не любите полицейских и не любите людей испанского происхождения. Если вы хотите с успехом заниматься адвокатурой в этом городе, то должны по-настоящему узнать ла раса, научиться их понимать.

- А что такое «ла раса»?

- Испано-американцы. Так они называют себя. Это гордое слово, а они гордые люди. Не надо их недооценивать, Билл. Да, они малообразованны, и бедны, и преступников среди них хватает. Но они вносят свою лепту в существование нашего города. Возьмите Гранаду. Да, он хулиганил в уличной шайке, кто спорит? Но нельзя судить человека за то, что он вытворял подростком. Судите его по сделанному после.

- Все понял.

- И отлично. Я решил потолковать с вами, пока рана у вас еще не разболелась. Вы были очень настроены против Гранады.

- Я ведь почти не сомневался, что Бродмена убил он.

- Вот именно. А теперь благодаря Гранаде нам известно, кем и как он был убит. Гранада пришел к выводу, что виновники - Уайти Слейтер и его напарник Рональд Спайс. А я вначале не согласился с ним, и Гранада выслеживал их в свое свободное время. Когда доктор Саймон сказал, что миссис Донато умерла так же, как Бродмен, он пиявкой присосался к Спайсу и Слейтеру.

- Почему же он их не арестовал?

- Выжидал, чтобы они вывели его на своего вожака.

- Вы взяли Гейнса?

- Нет еще. - Уиллс плотно сел и заложил ногу за ногу. - Тут я рассчитываю на вашу помощь. И еще кое в чем.

- Не хочу показаться невежливым, - сказал я. - Но здесь у меня жена и дочка, и мне не терпится их увидеть.

- Пока забудьте про них. На третий этаж вам все равно не спуститься. А у меня к вам несколько неотложных вопросов. Например, похищение. Было похищение, или его не было?

- Формально - да. Вчера вечером Гейнс похитил меня в Маунтин-Гроуве. И увез на заброшенную виллу в горах, где меня нашел Гранада. У меня с Гейнсом произошла там стычка, и победа более или менее осталась за ним.

- Он в вас стрелял?

- В меня стреляли, совершенно верно, и некоторое время я был без сознания. Он поджег дом, вероятно, разбив бензиновый фонарь, и оставил меня сгореть заживо.

- А миссис Фергюсон? Он и её оставил гореть?

- Видимо, да. Я очнулся как раз вовремя, чтобы вытащить её наружу. Как она?

Уиллс ответил, тщательно взвешивая каждое слово. Мы прощупывали друг друга, и оба это знали.

- Трудно сказать. Муж увез её домой. Говорит, что боится оставить её в больнице при таких обстоятельствах. Но у меня впечатление, что об этих обстоятельствах ему известно много больше, чем мне.

- Вы с ним говорили?

- Несколько секунд, когда он забирал жену из неотложной помощи. Он ничего говорить не хотел, а заставить его я не могу. Никаких законов он как будто не нарушал.

Его жена - другое дело. Мне непонятно, что она делала в этом горном притоне с разыскиваемым преступником. Она находилась там по доброй воле?

- Не знаю.

- Но какое-то мнение у вас должно быть. Вы видели её там вместе с Гейнсом, так?

- Я видел ее.

- Она была связана, заперта, задерживалась насильно?

- Не знаю.

- Как так не знаете? - спросил Уиллс резко.

- Задерживать насильно можно по-разному, включая чисто психологические способы.

- Она была в сознании?

- Да.

- Он ей угрожал?

- Да. И даже ударил револьвером.

- Тем же, из которого стрелял в вас?

- Тем же, - ответил я, начиная потеть. Мне было не вполне ясно, почему я строю ответы так, чтобы оградить ее. В моем состоянии конфликты с собственной совестью не улаживают. Беда лишь в том, что конфликты эти почему-то возникают именно тогда, когда у человека нет сил разбираться с ними.

Уиллс уловил мою нерешительность.

- Психологическое насилие, которое вы упомянули, дает пищу для размышлений. К чему оно в конечном счете сводится в данном случае? Ему что-то про нее известно?