- Ну а если я не заплачу?

- Тогда вашей куколке в кино больше уже не сниматься. Ну, разве в фильмах ужасов. - Солемен показал зубы. Очень скверные.

Фергюсон произнес голосом, пронзительным от отчаяния:

- Она же у вас, так? Я с радостью уплачу, только верните ее!

- Вы что, одурели? - Солемен рывком повернулся ко мне. - Дурдом тут, что ли? Старикан свихнулся?

- Вы не ответили на его вопрос.

- А чего отвечать? На такую чушь собачью? Да будь Холли у меня, так она бы тут сейчас деньги выпрашивала. На коленях бы ползала.

- Но вы же дали понять, что можете её захватить.

- Со временем и могу. Разошлю частное оповещение во все крупные игорные дома и ко всем букмекерам. Рано или поздно она где-нибудь да объявится. Но чем дольше я буду ждать, тем дороже это обойдется. И я ведь не только о деньгах говорю.

- Мы с моим клиентом хотели бы обсудить это наедине.

- Естественно! - Рука Солемена описала великодушную дугу. - Хоть всю ночь обсуждайте. Только завтра приготовьте верный ответ. И меня не разыскивайте. Я сам найдусь. - Он поднял два пальца в прощальном жесте и вышел. Я услышал, как «форд» прошумел по дороге.

Молчание нарушил Фергюсон:

- Что мне делать?

- А что вы собираетесь сделать?

- Наверное, надо им заплатить.

- Деньги у вас есть?

- Позвоню в Монреаль. Меня не деньги заботят. - После паузы он добавил: - Я не понимаю, на какой женщине я женат.

- Во всяком случае не на святой, это очевидно. У вашей жены есть свои беды. И начались они до того, как она вышла за вас. А вы не думаете поставить точку?

- Что-то не понимаю, Гуннарсон. Я не в лучшей форме. - Он опустился в шезлонг. Голова его откинулась на спинку, одна нога вытянулась.

- Вы не обязаны платить её долги, если не хотите.

- Я не могу её предать, - ответил он растерянно.

- Но она вас предала.

- Может быть. Но мне она все еще дорога. А деньгами я не дорожу. Ну, почему все всегда облекается для меня в деньги?

Ответить на это было нечего. Разве напомнить, что он имел деньги и использовал их, чтобы жениться на девушке вдвое моложе себя. Впрочем, вопрос был задан потолку. И потолку же он заявил:

- Черт побери, противно уступать их подлым угрозам. Но их подлые деньги я им уплачу.

- Разумно ли вы поступите? Это может положить начало длинной серии выплат. И вообще не исключено, что вы один раз им уже платили.

Он привстал, моргая.

- Как это?

- Деньги, которые вы утром отвезли Гейнсу и вашей жене, могли быть первым взносом. А это - второй.

- Вы полагаете, что похищением руководил Солемен?

- Никакого похищения не было, полковник. Теперь это уже ясно. Набирается все больше подтверждений того, что ваша жена сговорилась с Гейнсом, чтобы завладеть этими деньгами. Возможно, для уплаты игорного долга. Если такой долг действительно существует. Она при вас когда-нибудь о нем упоминала?

- Нет.

- И не просила крупных сумм?

- Ей этого не требовалось. Я отдал в полное её распоряжение сумму более чем достаточную для её нужд.

- Возможно, она так не считала. Наркотики, например, требуют огромных расходов.

- Можете считать меня круглым дураком, - сказал он, - но я просто не могу поверить, что она наркоманка или была наркоманкой прежде. Я прожил с ней здесь полгода и ни разу не заметил ни малейших признаков.

- Какие-нибудь сигареты с непривычным запахом?

- Холли и обыкновенные не курит.

- Есть у нее шприц? На руках или ногах есть следы уколов?

- Нет - и на первый вопрос, и на второй. Руки и ноги у нее чистые, как ивовый прут, когда с него сдирают кору.

- Снотворными типа люминала она пользовалась?

- Очень редко. Я был против. И Холли часто говорила, что кроме виски ей другие транквилизаторы не требуются.

- Она много пила, так?

- И она, и я.

- Наркоманы редко пьют. Возможно, она отказалась от наркотиков и заменила их алкоголем. Она всегда много пила?

- Нет. В Ванкувере, когда мы познакомились, она вообще избегала пить. Вероятно, это я её приучил. Она очень… ну, первое время робела. А виски снимало нагрузку. Но последние недели она пила мало.

- Беременные женщины обычно воздерживаются.

- Вот именно, - сказал Фергюсон. Глаза на рубленом лице влажно заблестели. - Она боялась повредить ребенку… ребенку Гейнса.

- Откуда вы взяли, что ребенок его? Вполне возможно, что он ваш.

- Нет. - Он безнадежно покачал головой. - Я понимаю свое положение и не стану закрывать глаза на факты. У меня не было права ждать от жизни столь многого. Говорю вам, это расплата. Миновали годы, но я от нее не ушел.

- Расплата за что?

- За душевную подлость. Давным-давно молоденькая девушка забеременела от меня, а я её бросил. Когда Холли бросила меня, мне просто воздалось моей же монетой.

- Никакой связи тут нет и быть не может.

- Да? Мой отец говаривал, что книга жизни - огромный гроссбух. И был прав. Ваши хорошие поступки и ваши плохие поступки, ваши удачи и ваши неудачи в итоге уравновешиваются. И вы получаете свое. Неизбежно. - Он опустил ребро ладони, как лезвие гильотины. - Я вышвырнул эту бостонскую девочку из моей жизни, сунул ей тысячу долларов, чтобы заткнуть ей рот. И тем навлек на себя проклятие. Проклятие, обернувшееся кучей денег, понимаете?

В моей жизни все так или иначе сводится к деньгам. Но Господи Боже ты мой! Я ведь не создан из денег. Мне помимо денег многое другое дорого. Мне дорога моя жена - не важно, как она со мной поступила.

- Как, по-вашему, она с вами поступила?

- Она ограбила меня и предала. Но я способен простить ее. Это правда. И обязан простить не только ради нее, но и ради той девочки в Бостоне. Вы меня не знаете, Гуннарсон. Вы не знаете, как глубоко коренится во мне зло. Но столь же глубока и моя способность прощать.

На него рушился один нравственный удар за другим, но переносил он их скверно. Я сказал:

- Обсудим это завтра. Прежде чем принять окончательное решение, вам следует собрать все факты, касающиеся вашей жены, того, что она делала.

Он сжал руки на коленях в кулаки и крикнул хрипло:

- Мне безразлично, что бы она ни делала!

- Все-таки это зависит от тяжести её преступления.

- Нет. Не говорите этого!

- Вы все еще готовы принять её так, словно ничего не произошло?

- Если бы я мог добиться её возвращения. По-вашему, есть шансы? - Кулаки на коленях разжались, пальцы попробовали ухватиться за воздух.

- Шансы есть всегда, мне кажется.

- То есть положение вы считаете безнадежным, - отрезал Фергюсон. - А я нет. Я знаю себя. Знаю мою жену. Холли - заблудившийся ребенок, который наделал глупостей. Я способен простить её и уверен, что мы можем попробовать заново.

Глаза его сияли фальшивым эйфорическим светом, и мне стало не по себе.

- Сейчас бессмысленно обсуждать это. Я еду в один городок, где надеюсь узнать что-нибудь определенное о её прошлом, о её связи с Гейнсом. Вы можете до завтра полностью отключиться? Вообще ни о чем не думать?

- Куда вы едете?

- В городок под названием Маунтин-Гроув. Холли его когда-нибудь упоминала?

- По-моему, нет. А она прежде жила там?

- Не исключено. Утром я все вам доложу. До утра вы продержитесь?

- Конечно, - сказал он. - Я не бросил надеяться, вовсе нет. Я преисполнен надежды.

Или отчаяния, такого острого, подумал я, что он даже не ощущал, как оно в него въедается.

22

Горы, от которых городок получил название Маунтин-Гроув , возвышались на юго-западном горизонте, как безглазые гиганты. Их огромную темноту и колоссальную темноту неба беспутным пунктиром нахально прострочили фонари главной улицы.

Она была точным подобием сотен других главных улиц небольших городов в стороне от побережья: закрытые на ночь продовольственные магазины и магазины готовой одежды, еще открытые рестораны, бары и кинотеатры. Правда, на тротуарах, пожалуй, было больше людей, а на мостовой - больше машин, чем в обычном городке после девяти вечера. Пешеходы по большей части были в шляпах и сапогах с каблуками, какие носят на ранчо. Молодые люди за рулем гнали свои машины так, словно их армию обратили в паническое бегство.

Я остановился у бензоколонки, купил бензина на два доллара, разменяв мою последнюю десятидолларовую бумажку, и попросил у владельца разрешения заглянуть в телефонную книгу. Он был стар, с лицом красным, как индюшачий гребень, и глазами как два кусочка слюды, которыми он впивался в меня на случай, если бы мне вздумалось утащить книгу, прикованную цепочкой к стенке.

Из книги следовало, что миссис Аделаида Хейнс проживает в доме номер 225 по Канал-стрит, как значилось и в адресе, записанном миссис Уэнстайн. Краснолицый старик объяснил мне, как туда добраться. По городу, как ни душило меня волнение, я ехал, строго соблюдая ограничение скорости.

Канал-стрит была обсажена деревьями, за которыми стояли дома, построенные лет тридцать назад. Номер 225 оказался деревянным бунгало с фонарем на веранде, свет которого, зеленея, просачивался сквозь густую завесу плюща, доходящую до карниза. В окне у двери белела карточка и, поднимаясь по ступенькам, я прочел: «Уроки пения и игры на фортепьяно».

Я нажал кнопку звонка рядом, не услышал внутри никакого звука и постучал в затянутую металлической сеткой дверь. Дыры в сетки были небрежно заделаны чем-то, смахивавшим на шпильки для волос. Внутреннюю дверь открыла пожилая женщина, чего я и ожидал, памятуя о шпильках.

Она была высокая, с хрупкими костями и тонкая до голодной худобы. Лицо и шея загрубели от долгих лет под калифорнийским солнцем, и прижатые к горлу пальцы, казалось, ощущали это. И все-таки в ней чувствовалось умение держаться и какая-то упрямая моложавость. Уложенные кольцами густые черные волосы были как свернувшиеся во сне опасные воспоминания.

- Миссис Хейнс?

- Да, я миссис Хейнс. - Жилы у нее на шее напряглись, точно канаты лебедки, поднимающей звуки из гортани. - А кто вы, сэр?

Я протянул ей мою карточку.

- Уильям Гуннарсон, адвокат в Буэнависте. Если не ошибаюсь, у вас есть сын Гарри.

- Генри, - поправила она. - Я называла его Гарри, когда он был ребенком. Но теперь он взрослый, и его имя - Генри.

- Я понимаю.

В её жеманные интонации вплеталась дисгармонирующая дикая нота, и я внимательнее вгляделся в её лицо. Она улыбалась - но не так, как улыбаются матери, говоря о своих сыновьях. Её губы казались сдвинутыми по отношению к костям лица. Они были открыты и скошены в кривой усмешке.

- Генри нет дома, как вы, конечно, знаете. - Она поглядела мимо меня на темную улицу. - Он уже много лет не живет дома. Но вы же это знаете. Он живет в Буэнависте.

- Разрешите, я войду, миссис Хейнс? Возможно, вас заинтересует то, что я вам скажу. Мне очень хотелось бы поговорить с вами.

- Я здесь совсем одна. Но, разумеется, вы понимаете это. Мы будем с вами совсем вдвоем.

Нервный смешок вырвался из-под ладони, с запозданием прижатой ко рту. Помада перекочевала на пальцы. Они дрожали, как камертон, все время, пока она отпирала дверь из сетки.

Я вошел, и меня обдало её духами. Она была надушена так крепко, что казалось, скрывала за этим свой страх.

Следом за ней я вошел в довольно большую комнату, которая явно предназначалась для занятий музыкой. У внутренней стены стояло пианино того же возраста, что и дом. С мохерового кресла, подвергавшегося потрошению, взвился сиамский кот, повис в воздухе, сверкая на меня золотистыми глазами, затем оттолкнулся от ручки раскоряченного кресла, собрав все четыре ноги вместе, как горный козел, приземлился на табурете перед пианино, взял гневный аккорд и взлетел на крышку. Там, попетляв между метрономами и пюпитрами, он скорчился позади старомодной фотографии девушки в шляпе колоколом.

Фотография была превосходной. Надменная красота девушки бросалась в глаза, как маска гордости и боли.

- Снято в Сан-Франциско, - сказала миссис Хейнс светским тоном. - Лучшим фотографом города. Я была очень красива, не правда ли? Я давала концерты в Сакраменто и Окленде. Оклендская «Трибьюн» предсказывала мне большое будущее. Затем, к сожалению, я потеряла голос. Одно несчастье следовало за другим. Мой второй муж выпал из окна как раз тогда, когда он успешно завершал крупную биржевую операцию. Мой третий муж покинул меня. Да, покинул. И предоставил мне содержать и растить нашего младенца сына на то, что еще приносила мне музыка.

Это был монолог из пьесы - пьесы, разыгрываемой тенями в театре её сознания. Она стояла рядом с пианино и декламировала монотонным голосом без малейшего чувства и выражения.

- Но ведь вы все это знаете, не правда ли? Я не хочу занимать… надоедать вам своими печалями. Во всяком случае, у медалей есть другая сторона и ад имеет свои пределы. - Она улыбнулась той же расплывчатой улыбкой. - Садитесь же, не будьте так робки. Разрешите, я угощу вас кофе. У меня еще сохранилась моя серебряная кофеварка.

- Благодарю вас, не утруждайте себя.

- Боитесь,, я подолью отраву вам в чашку? - Возможно, это была милая шутка, но она провалилась с треском, а миссис Хейнс продолжала, словно про отраву сказал кто-то другой, какой-то невидимый третий: - Как я уже говорила, жизнь дарит и приятные неожиданности.

Например, ко мне возвращается голос, как иногда бывает, когда женщина достигает полного расцвета. - В доказательство она надтреснуто пропела гамму, села за пианино и швырнула в комнату мешанину нот, резанувших слух, как аккорд, взятый котом. - С тех пор как мои ученики и ученицы оставили меня, - впрочем, все на редкость бездарные, - я получила возможность работать над своим голосом и даже сочинять музыку. Слова и музыка приходят ко мне вместе из воздуха. Вот так. - Она прищелкнула пальцами, извлекла из инструмента еще один нестройный звук и запела, импровизируя: - Из воздуха мая, измены не зная, принес ты любовь мне без дна и без края… Две песни в течение пяти минут!