Несмотря на то что жизненный опыт Крестовской был достаточно большим, она прекрасно осознавала одно: на свете существует еще множество того, о чем она не имеет ни малейшего представления.

Но Зина твердо знала одно — самый страшный звук на свете, страшнее которого просто ничего не может быть, это звук, когда за твоей спиной захлопываются двери тюремной камеры…

Крестовская с очень тяжелым чувством спускалась в тюремный подвал, коря саму себя за излишнюю нерешительность, можно сказать, трусость.

Конечно, подвалы следственного управления не были настоящей тюрьмой. Это был перевалочный пункт, в котором задержанные содержались лишь временно. Дальше они отправлялись в СИЗО, а оттуда уже — в тюрьму, лагеря или на тот свет. Поэтому заключенные в этих подвалах находились лишь временно…

Конечно, здесь пытали. В этом и был смысл — получить нужные показания за короткий срок, а потом избавиться от арестованного, передать его дальше. До сих пор Зина не могла привыкнуть к методам физического воздействия, к тому, что здесь пытают людей. И думала, что никогда не привыкнет.

Однако со временем часть ее души притупилась, стала более шершавой, чем прежде, и она уже выносила то, чего раньше ни за что бы не смогла. Ей очень хотелось стать абсолютно бесчувственной, и она пыталась воспитывать в себе это качество. Жизненный опыт подсказывал: хуже всего живут люди с чувствительным, неравнодушным сердцем. Добрая душа и ранимость — залог страданий.

Умом Крестовская понимала это, но сделать ничего с собой не могла. И время от времени ей достаточно много горя причиняло такое неравнодушное сердце. Да она вообще не знала, как сделать равнодушным свое сердце, этот секрет существовал вне ее понимания.

Но теперь пришло время немного изменить своим правилам. Тут уже была борьба не на жизнь, а на смерть.

Зина упустила тот момент, когда дело убитых девочек стало ее личным делом. Вызовом. Но теперь она обязательно должна была доказать, что права. И в первую очередь доказать себе. А сделать это можно было только одним способом — найти убийцу и узнать, что это за ритуальные убийства. Но для этого надо было действовать. Идти вперед. И Зина готова была идти вперед любой ценой. Другого выбора у нее не было.

А идти вперед означало продвигаться в расследовании — в том самом расследовании, которое зашло в тупик. Это расследование буксовало, как старый грузовик на разжиженной, болотной дороге. Единственным способом сдвинуть его с места был допрос цыганки, новая информация, которую во что бы то ни стало надо было получить от нее, понять, был ли причастен Василий Ермак к убийствам девочек.

Логически Зина выстроила достаточно связную теорию. Да, отец второй жертвы был вором, но не убийцей. Уголовники редко меняют свою квалификацию. Вор унесет из дома последнее, но он не убьет. В порыве страха он способен ударить по голове, пырнуть ножом, даже выстрелить. Но не продумывать убийство с особой жестокостью.

Однако тут существовал очень тонкий момент. Дело в том, что психика людей, которые долгое время пробыли в тюрьме, претерпевала существенные изменения. К сожалению, истина проста: из тюрьмы выходит совсем не тот человек, который в нее входил.

Люди, прожившие долгое время в тюремных застенках, теряют качества, приемлемые для обычной, повседневной жизни, и заменяют их другими. Психика таких людей претерпевает необратимые изменения. Поэтому вполне можно допустить, что изломанный жизнью Ермак настолько переродился, что он стал способен на убийства.

Для того, чтобы в этом разобраться, была необходима информация. А ее-то у Зины как раз и не было. И тогда она придумала только один способ, как ее получить. Когда же утвердилась в своем решении, поняла, что и ее психика претерпела необратимые изменения.

Крестовская тщательно готовилась к допросу цыганки. Переговорила с Бершадовым, который позволил ей делать все, а затем поехала к Тарасу. Опыт его был неоценим, и Зина с тоской думала о том, что он уедет из Одессы. Но пока Тарас был рядом, и он был единственным, кто мог помочь.

Выслушав ее просьбу, Тарас нахмурился:

— Ты уверена? Это слишком жестоко. Кто?

— Воровка. Воровала золото у людей. Тварь. Представляешь, сколько горя она причинила за всю свою жизнь? Вот, допустим, живет семья. Мать откладывает каждую копеечку, чтобы подарить любимой дочери золотое колечко на память. А тут появляется эта тварь и ворует подарок мамы у дочери…

— Ты рассуждаешь очень нестандартно. Я никогда не слышал, чтобы кто-то думал так, как ты.

— Я просто смотрю на ситуацию с другой стороны. Я ненавижу воров. Они причиняют слишком много горя. А самое главное — если человек вор, то жить по-другому он не будет. Он всегда будет воровать. И нечего их жалеть.

Зина говорила то, что думала. Она почти всегда говорила то, что думала. Но, убеждая Тараса, она убеждала себя. И Тарас помог.

Крестовская попросила Бершадова, чтобы он позволил ей допросить цыганку вечером.

Около восьми Зина стала спускаться в подвал. Вместе с ней шел только один из сотрудников — доверенное лицо Бершадова. Он должен был вести протокол допроса, стенографировать ответы цыганки. Без записи ее ответов никакого смысла в допросе не было.

Дрогнули металлические засовы, и Крестовская и офицер вступили в длинный темноватый коридор подземелья, находящегося под тщательной охраной. В ноздри Зины сразу ударил терпкий запах подвала — плесень, сырость и что-то еще, тягуче-металлический привкус, оседающий на губах. Узнав его, Крестовская содрогнулась: это был привкус крови.

Охранник провел их в конец коридора и отвел в специальную комнату для допросов. Зине уже доводилось бывать в ней.

Комната была без окон, с искусственным светом. Абсолютно звукоизолирована. Стены обшиты железом. Металлическая бронированная дверь. Посреди комнаты — железный стол, привинченный к полу. Лампа на столе, регулируемая так, чтобы можно было направить свет в глаза допрашиваемому. В углу — небольшой столик со стулом для стенографиста. Все железное, привинченное к полу, страшное. Настоящая камера пыток.

Офицер занял место за столиком в углу. Достал ручку, блокнот. Крестовская принялась расхаживать по камере, хрустя костяшками пальцев. Нервное напряжение ее было страшным. Сесть она не могла.

Скрипнула дверь. Охранник ввел в камеру цыганку. Руки ее были скованы наручниками за спиной. Машинально охранник потянулся к рукам арестованной, чтобы их снять — женщин принято было расковывать, но Зина опередила его, крикнув:

— Не снимать!

Вздрогнув, охранник вышел. Крестовская уставилась в лицо цыганке. Аза Голубова, попав в тюрьму, мгновенно подурнела. Раньше она была дородная, яркая, теперь же, облаченная в серый халат, она поблекла, побледнела и потерла всю свою привлекательность. Она сильно похудела, под глазами были синяки, лицо было разбито довольно сильно — рассеченная щека, на губах запеклась кровавая корка. На шее остались фиолетовые следы, словно ее душили. Зина вспомнила слова Бершадова о том, что с цыганкой уже проводили допросы.

— Сесть, — скомандовала Зина.

К ее удивлению, цыганка сразу же послушалась и опустилась на стул. Рывком схватив ее скованные руки, Крестовская зацепила их за спинку стула. Цыганка вскрикнула.

— Что, бить будешь, ты, сука… — Мат, вырвавшийся потоком из уст Азы, оставил Зину совершенно равнодушной. К ее удивлению, наглая цыганка не утратила своего боевого задора, наоборот, казалось, что побои и тюрьма не сломили ее, а лишь укрепили. Зина любила таких людей, но только не в этом случае.

— Ты знаешь, почему ты здесь? — спокойно спросила она.

Аза разразилась визгливым смехом, перемежая его грязной, площадной бранью. Упираясь руками о стол и словно нависая над ней, Крестовская задала вопрос:

— Где Василий Ермак?

Вместо ответа цыганка попыталась плюнуть ей в лицо. Было ясно, что говорить она не будет. Ее можно превратить в кровавое месиво, изувечить до неузнаваемости, но все равно она не будет говорить. Зина вспомнила слова Бершадова о тяжелом случае. Это был он, тот самый тяжелый случай: Аза была безнадежна. Значит, Крестовская действовала правильно.

Она взяла со стула свою сумочку, достала шприц. Затем, обойдя цыганку со спины, вывернула ей руки, вонзила иголку в локтевой сгиб, стараясь попасть в вену, и выдавила все содержимое.

Аза издала какой-то странный звук, глаза ее закатились, на губах выступила кровавая пена, по телу пошли судороги. Зина невозмутимо села напротив, к столу.

— Ты видела Ермака вдвоем с девочкой, на Привозе? — Крестовская сделала знак офицеру, чтобы тот записывал все ответы.

— Нет. Больно, жжет… Больно… — Цыганка корчилась в судорогах. Зина прекрасно знала, что она испытывает страшную боль, но не собиралась ее жалеть.

— Где Василий Ермак?

— Он умер… Мертв…

— Когда?

— Был январь… Этот год… Кажется, Рождество… Нет… День после… 8 января…

— Кто его убил?

— Не могу говорить… больно…

— Кто убил Василия Ермака?!

— Родион, — Зина прекрасно помнила, что так звали, подельника Ермака, — и я.

— Вы оба убили Василия Ермака? За что?

— Золото забрали…

— То самое, которое он взял из тайника?

— Да… Из-за золота… Он вместе с Родионом пришел в наш дом. Мы договорились с Родионом заранее, что он его приведет…

— Как вы его убили?

— Родион ударил его топором по голове, сзади, когда Васька сидел за столом… Но он сразу не умер. Потом мы вдвоем пытались придушить веревкой. Придушили…

— Куда дели тело?

— Родион закопал в саду.

— Где находится сад?

— Дом на Слободке… — Цыганка с трудом назвала адрес.

— Что произошло дальше?

— Родион забрал золото. Мы пили. А потом… Я ударила Родиона топором по голове. Он умер сразу…

— Чтобы забрать все золото?

— Да.

— Куда ты дела его труп?

— Выбросила в колодец… И топор туда же… Потом уехала из дома… Вернулась в табор. Их никто не искал…

— Значит, Ермак не мог ходить в марте с дочерью по Привозу?

— Не мог… Он мертвый был.

— Зачем ты солгала?

— Чтобы подумали, что он живой… А… — Жуткий вопль, вырвавшийся из груди Азы, прервал ее на полуслове.

Тело ее вдруг изогнулось в жутких конвульсиях, из носа и ушей хлынула алая кровь, глаза закатились. Цыганка стала биться в судорогах. Наручники жутко клацали по железу стула. Потом она обмякла, потеряла сознание. Достав еще один шприц, Зина сделала ей укол в бедро. Офицер смотрел на все происходящее с ужасом, широко раскрытыми глазами.

— Не бойтесь, жить будет, — горько усмехнулась Крестовская. — Хотя и не очень комфортно. Препарат, знаете, уж сильно вредный.

— Ничего ж себе… Что вы ей вкололи?

— Сыворотку правды. По рецепту спецслужб. Немного усиленную.

— Бершадов знает?

— Разумеется! А как иначе мы бы получили все это? Теперь есть признание в двойном убийстве!

— Тянет на расстрел.

— Когда она придет в себя, надо только подсунуть ей под нос протокол и заставить все это подписать. Когда прочтет, чего наговорила, — думаю, подпишет, — снова усмехнулась Зина.

— А это… больно? — Офицер с ужасом смотрел на нее, словно видел в первый раз.

— Очень. Несколько минут она испытывала страшные муки, но это того стоило, правда?

На лице офицера отчетливо проявлялось только одно чувство — страх.

После того как допрос был окончен, вместе с офицером они поднялись наверх, в кабинет Зины, где офицер быстро перепечатал протокол допроса на машинке. Потом Крестовская пошла к Бершадову и протянула ему напечатанные листы.

Григорий прочитал очень внимательно. Не задал ни одного вопроса. Посмотрел на Зину. Губы его дрогнули:

— Иди домой.

— Надо ехать в этот дом на Слободку, — голос Зины звучал непривычно тихо, — делать эксгумацию тел.

— Не эксгумацию, — мягко поправил ее Бершадов, — они не были похоронены. Просто найти трупы. Тогда все это будет подтверждено.

— Это если новые жильцы дома не перекопали огород и не решили залить колодец водой, — пожала плечами Крестовская.

— Перестань — целых два трупа никто не стал бы скрывать. А раз сообщений о такой находке не поступало, значит, с января по май в этом доме никто не жил.

— Наверное… — Бесконечная усталость навалилась на Зину с такой силой, что она чувствовала себя мертвой.

— Иди домой, — мягко повторил Бершадов, — и будь здесь к семи утра. Поедем вместе.

И она пошла домой — вернее поплелась, не разбирая дороги. Ей казалось, что, едва она положит голову на подушку, то провалится в черную пропасть сна и забудет обо всем. Но заснуть Зина не смогла. Прометавшись по постели в какой-то странной лихорадке сознания, она вскочила с постели, залпом выпила несколько рюмок коньяка, а потом до самого рассвета сидела на постели, обхватив колени руками и тупо глядя в распахнутое настежь окно.

В половине седьмого Крестовская уже была на работе, совершенно не чувствуя усталости после бессонной ночи. Бершадов уже был на месте. У нее создалось впечатление, что он ночевал в своем кабинете.

Выехали ровно в семь. В тесном автомобиле было слишком много людей. Было душно, несмотря на раскрытые окна. Когда автомобиль, урча и чихая старым двигателем, въехал в узенькие улочки Слободки, Зина почувствовала нечто вроде ностальгии.

Неподалеку отсюда была поликлиника, в которой она работала детским врачом… Казалось, все это было с ней в другой жизни! Сколько времени прошло с тех пор? Всего пять лет! А между той Зиной-педиатром, которая тогда жалела и спасала маленьких детей, и Зинаидой Крестовской, пытавшей в кабинете задержанную, пролегла пропасть. Неужели все это было с ней?

Почему так страшно изменилась ее жизнь? Зина вспомнила Фаину Романовну, своего близкого друга. Что сказала бы та, увидев ее теперь? От той Зиночки, которая мечтала служить медицине и была безумно влюблена в Андрея Угарова, почти ничего не осталось. Теперь это был совершенно другой человек.

Но прошлое не хотело покидать ее. И более того, она очень скучала по тому прошлому. По невинности, по невежеству той юной Зиночки, которая когда-то так верила в людей, что мечтала их всех спасти…

Прошлое вернуть невозможно. Зина знала об этом лучше, чем кто бы то ни было. Но ностальгия о детской поликлинике все-таки была достаточно острой. Хотя она ни за что не хотела бы вернуться туда, назад.

Нужный дом находился самым последним на дальней улице, почти в самом конце Слободки. Он был явно заброшен, и сразу становилось понятно, что там никто не живет. Одноэтажный, покосившийся, покрытый серой штукатуркой, он вызывал какое-то мрачное, тревожное ощущение. И нельзя было придумать более точных, более ярких декораций для места, в котором произошло что-то страшное.

Калитка была сломана, и зайти в нее можно было свободно. Заброшенный огород был завален строительным мусором. Вовсю пробивался бурьян. Окинув все вокруг цепким, внимательным взглядом, Бершадов скомандовал:

— Начинайте.

В руках сотрудников появились лопаты, и они принялись копать огород. Бершадов, Зина и еще один офицер подошли к дверям дома. Эксперты пока отдыхали в сторонке.

Остальные сотрудники направились к колодцу. Достав из кармана отмычку, Бершадов вскрыл замок.

— И документы есть, ордер? — прищурилась Крестовская.

— Конечно. Вчера вечером получил, после того, как ты ушла. Не бойся, все законно.

В доме воняло сыростью и плесенью. Все было очень сильно запущено. Ветхая мебель покрылась пылью, грязью, местами была поломана. В доме было всего две комнатки, и мебели оказалось очень мало.

В первой комнате посередине стоял стол, четыре стула. У окна — какая-то лавка. Во второй — была железная кровать без матраса, поломанный стул — и всё. В доме явно никто не жил, и Зина догадалась, что его сняли только для того, чтобы совершить убийство. Сняли или заняли — в этом еще предстояло разобраться.

— Нашли! — Крик, раздавшийся со двора, заставил их поспешить на крыльцо.

Из колодца длинным крюком вытаскивали что-то мокрое, черное. Эксперты поспешили к находке. Крестовская пошла следом за ними. От вида таких ужасных трупов она уже успела отвыкнуть. В морге его бы моментально поместили в «гнилой» отсек, а большинство санитаров упали бы в обморок. Особенно плохо стало бы студентам медицинского вуза.

Тело пролежало в колодце четыре месяца и было на последней стадии разложения. К тому же сильно распухло от воды. Распад тканей шел с катастрофической скоростью. Теперь определить многие вещи можно было только с помощью анализов тканей.

Но, осматривая тело, Зина все-таки увидела, что череп был раскроен. Это доказывало, что сожительница с огромной силой стукнула его топором.

— Подельник Ермака, — поджал губы Бершадов, — собаке собачья смерть. Вляпалась дамочка по полной!

— Нашли второй! — раздались голоса сзади.

В огороде за домом в яме нашли тело Василия Ермака. Состояние трупа было таким же ужасным, как и предыдущего. Тело почти разложилось. С черепа уже слазили ткани. Лицо было невозможно опознать. Но на руках еще оставались фрагменты кожи. А это означало, что после анализов можно будет восстановить отпечатки пальцев и опознать Ермака, ведь он был судим и дактилоскопирован. Судя по состоянию этого трупа, он провел в земле не меньше четырех месяцев.

Когда Зина осмотрела тело, она следом за Бершадовым вернулась в дом.

— Вещи все вывезла и оставила дом пустовать, чтобы трупы не нашли, — прокомментировал Григорий такое отсутствие мебели.

— Интересно, кому принадлежит этот дом? — вслух задумалась Крестовская.

— Азе Голубовой. Я проверил, — ответил Бершадов. — Интересно то, что она купила этот дом 2 января 1941 года, сразу после побега сожителя. И явно на его деньги.

— Они готовились к убийству Ермака, — поняла Зина.

— А после убийств Аза заколотила дом и сбежала восвояси, — сказал Бершадов. — Дура! Столько следов оставила!

— Которых, между тем, никто не нашел, — не удержалась Крестовская.

— Может быть, — Бершадов пожал плечами. — Ты хоть понимаешь, что это тупик?

— В каком смысле? — растерялась Зина.

— В прямом. Твой след оказался ложным. Да, ты раскрыла двойное убийство, но это не убийства девочек. Если Василий Ермак был убит 8 января 1941 года, то он никак не мог быть причастен к убийству своей дочери и остальных девочек. А наша красотка Аза Голубова не могла быть той женщиной, которая появлялась в детдоме и увела девочку из детского сада.

— Я понимаю, — Крестовская поджала губы.

— Что ж, одна версия мимо — так бывает, в этом нет ничего страшного.

— У меня есть план, — Зина спокойно встретила его взгляд.

— И не сомневался даже! — усмехнулся Бершадов, и у нее вдруг потеплело на душе. Она поняла, что он ничуть не расстроен этой неудачей и по-прежнему в нее верит.

— Нам тут больше нечего делать, — произнес он, — пора возвращаться в город.