Когда порыв ветра захлопнул форточку во второй раз, Галина Петровна Ветрова, директор детского дома, встала и, резко закрыв все, полностью, окно, рявкнула на завхоза:

— Долго еще будет продолжаться это безобразие? Три человека одновременно! Вы в своем уме?

Завхоз сжалась в своем кресле. В детском доме она работала всего полгода, но было уже ясно, что с директрисой вряд ли сработается. Уж слишком жестким был характер старой большевички, закаленной в боях гражданской войны. «Компромисс» и «способность договариваться» были словами, которые никогда не употреблялись в детском доме. И сейчас Ветрова просто не могла скрыть своего раздражения!

Ну еще бы — целых три человека, работницы кухни, уволились из детского дома в течение одного дня по совершенно непонятной причине! А воспитанников дома нужно было кормить три раза в день. И посуду мыть после этих кормлений. И еду готовить — пусть самую простую, но все же…

Избалованная повариха Семеновна тут же стала в позу и заявила, что мыть посуду не будет, да и прочей технической работой заниматься не будет — не для того, мол, она училась и на кухне столько лет работала! Пусть завхоз сама становится и посуду моет.

Остальные кухонные работницы тоже отвели глаза. Рук не хватало. И обед, и ужин опоздали почти на час. Ветрова была в ярости! Завхоз ходила с заплаканными глазами. Над детским домом сгустились нешуточные тучи. А бури, надо сказать, в последнее время становились все страшней и страшней.

Характер Галины Петровны, и без того сложный, еще больше испортился после происшествия с маленькой цыганкой, которая сбежала из детдома. А потом, по слухам, ее нашли убитой. Впрочем, подробностей никто толком не знал.

Но у Ветровой однозначно были неприятности. Недаром к ней все время из НКВД ходили. И, по слухам, очень даже высокие чины.

Мало было неприятностей — и вот тут такое происшествие с кухней! Директриса орала на завхоза, как на девчонку, целых полчаса. Припомнила все — от рухнувшего под окнами тополя до трещин в туалете. И пригрозила, что если узнает, что кухня осталась без работников из-за плохого характера завхоза, то отдаст ее под суд. Словом, экзекуция была долгой и безжалостной, и на кухню завхоз зашла с распухшим носом и красными глазами — начать готовить завтрак нужно было в семь утра, и всё надо было как-то организовать.

Но на кухне ее ждал сюрприз. Вместе с поварихой Семеновной ей навстречу поспешила какая-то молодая женщина.

— Вот это Катя, — сказала повариха, — она хочет работать на кухне. Чудом ее нашла, когда вышла в магазин рядом!

Завхоз критичным взглядом оглядела женщину. Была она молодой, высокой, светловолосой. Крашеные, совсем светлые волосы были аккуратно собраны под чистым белым платком. Несмотря на то что она была одета очень просто, совсем не выглядела простоватой. Впрочем, ни потрепанная юбка, ни старая, вытянутая кофта крупной вязки не портили впечатления. Новенькая, в целом, завхозу понравилась, но она не хотела показывать это сразу.

— А что ты умеешь делать? — строго спросила, глядя исподлобья.

— Да все что угодно! — с жаром ответила Катя. — Что скажете, то и сделаю. Мне очень работа нужна. Любая.

Говор у нее был простоватый, как у сельской жительницы, и завхоза это окончательно успокоило. К таким женщинам, истощенным, голодным, бегущим в город из изничтоженного, обескровленного коллективизацией и голодом села, она давно привыкла. Среди работниц детского дома таких было много. Город еще не успел их развратить. Работу свою они выполняли добросовестно, и им можно было доверять.

— Откуда ты родом? — спросила завхоз с большей теплотой в голосе.

— Село Краснознаменка, Беляевский район, — женщина потупила глаза.

— Ну, хорошо. Оставайся, — решилась завхоз и повернулась к Семеновне: — Ты тут ей все покажи. И насчет посуды тоже. Утром и оформим.

Повариха была на седьмом небе от счастья, а когда завхоз ушла, от полноты чувств даже стала напевать себе под нос. Страшный вопрос с посудой решился! Это радовало ее больше всего остального.

— Значит, так, Катя, покажу, что надо подготовить к завтраку, — и Семеновна принялась перечислять. Во время этой длинной тирады женщина переминалась с ноги на ногу, довольно нетерпеливо. А когда повариха закончила, вдруг сказала:

— А можно, я прямо здесь, на кухне переночую? Мне просто некуда идти!

Это обрадовало Семеновну еще больше, и она воскликнула:

— Конечно оставайся! Так даже лучше. Прямо в шесть утра и начнешь.

Слово за слово — Катя сбегала за своей сумкой и к полному восторгу поварихи извлекла из нее бутылку деревенского самогона. Этим жестом, от которого Семеновна окончательно растаяла, она покорила ее сердце.

На столе тут же появились остатки позднего ужина, и пошло застолье. Когда самогона оставалось в бутылке меньше чем наполовину, а женщины давно перешли на «ты», новая работница вдруг спросила:

— А правду говорят, что у вас девчонку убили?

— Ой, да не так-то было совсем, — повариха замахала руками и принялась пересказывать историю несчастной цыганки.

— Да как же она из запертого дома могла уйти? — у Кати округлились глаза.

— Да какой он запертый! — хохотнула Семеновна. — Ночью он еще более открытый, чем днем.

— Как это? — не поняла Катя.

— А вот так! Хочешь, чего покажу? — и повариха повела новую работницу кухни за собой.

Женщины вышли со служебного входа в сад, обогнули каменный корпус, прошли немного вглубину и наконец вышли к забору, который длинной цепью огораживал всю территорию детского дома.

Стоило им подойти к забору, как оттуда сразу послышались громкие голоса.

— Людно, как днем! — прокомментировала Семеновна и вывела к самому забору, в котором был довольно большой лаз. Со стены сбили камни, рядом вытоптали траву, расширили решетки — и в детский дом теперь мог проникнуть кто угодно и когда угодно!

За забором, между тем, на полянке толпились люди. Повариха и Катя вылезли через лаз. К огромному удивлению новой сотрудницы, снаружи вовсю кипела жизнь и шла своеобразная торговля.

Стояли какие-то женщины, торговавшиеся со старшими воспитанницами, кое-где виднелись парочки. К поварихе тут же подбежала одна из женщин:

— Семеновна, что вынесла?

— Ничего нет сегодня, отстань, — довольно грубо ответила та.

Вдалеке стояла цыганка, бойко гадавшая по руке какой-то молоденькой девчонке.

— И цыгане даже здесь есть? — удивилась Катя.

— А то! Знаешь, сколько ихних детей в этом доме содержится? Они все сюда ходют и ходют. Сигаретами торгуют, тряпками всякими. А когда и водкой.

— А директриса разве не знает? — спросила Катя. — Ты ж говорила, что она вроде суровая.

— Да кто ж ей скажет? Эта торговля всем выгодна! А старшеклассники на свиданки бегают. Девчонки приманивают богатых кавалеров из города. Сама увидишь, какая голодуха в детдоме. За жрачку они готовы на что угодно.

— Да, это ужасно, — передернула плечами новая работница. — И долго они тут толпятся?

— Да после полуночи точно останутся. К ним не только из детдома лазят. Здесь частных домов много поблизости. Есть еще санаторий. Так что это место как-то хорошо срослось.

— Да уж… на таком фоне девчонка могла сбежать точно, — вздохнула Катя.

— И сбежала. Чего ей-то стоило, если все старшеклассники сюда лазят? С кем-то и увязалась потихоньку. Как только отбой у нас, очень многие прямо сюда.

— А ты тоже в детдоме живешь? — поинтересовалась женщина.

— Нет, я тут недалеко комнату с мужем снимаю. Дети в селе остались, у моих родителей. Четверо их у меня. А мы на заработках.

— Многие в детдоме ночуют? В смысле, не страшно будет, если я пару ночей останусь?

— Да живи сколько хочешь! Всем это без разницы. Поставлю тебе раскладушку в кладовке, и живи себе. Ты не одна такая. И подсобные рабочие здесь живут, и некоторые воспитатели. Да кто угодно!

— А директриса не возражает?

— Да кто ж ей скажет! — повторила Семеновна. Она в 11 ночи как уходит, так все и на места свои идут. Здесь все живут своей жизнью. Директриса, конечно, старается, всех в ежовых рукавицах держит. Но уследить за всеми невозможно. Ну, пошли допивать.

Остатки самогона исчезли быстро. Откуда-то из подсобки повариха притащила старую, расхлябанную раскладушку. Установила в кладовке, где держали продукты.

— Ты только дверь не захлопывай, — посоветовала она, — а то тут замок поломан. Дверь пока откроешь…

Катя пообещала не закрываться. Взяв с новой сотрудницы слово начать в шесть утра, Семеновна пошла к мужу. Новая же работница, вместо того чтобы лечь спать, вдруг занялась очень странным и непонятным делом: принялась открывать все крупы, все банки с провизией, особенное внимание уделяя маленьким баночкам, в которых должны были содержаться специи.

Но специй в детдоме не было. Дети жили почти впроголодь, и единственной специи, которой вдоволь содержалось на кухне, была обыкновенная белая соль.

В семь утра, когда повариха только пришла на работу, новая работница уже вовсю хозяйничала на кухне, мыла, убирала. Они начали варить овсянку к завтраку, нарезать хлеб. С хлебом Катя справлялась плохо. Чертыхаясь, Семеновна показывала ей несколько раз, как надо делать, но все равно толку не было. Хлеб Катя нарезала криво, разными кусками. В конце концов совместными усилиями кое-как удалось справиться.

После завтрака повариха разложила по мискам остатки овсянки и для своих, с кухни, добавила колбасу. Новая работница ела с заметным отвращением.

Семеновна это заметила и хмыкнула: — Не знаю, шо ты ела в своей деревне, но нос тут воротить точно не будешь! Не дам, — хохотнула.

— С детства ненавижу овсянку, — вздохнула Катя.

После завтрака зашел разговор о разных блюдах, и Катя вдруг спросила:

— А специи какие-то здесь есть? Перец там, разные травы…

— Шутишь? — засмеялась Семеновна. — Тут тебе не ресторан!

— А что такого? Я вот читала, есть такой перец. Называется чили. Неужели ничего такого здесь никогда не было?

— Да ты что, дурочка! — Вопрос Кати повариху страшно рассмешил. — Это тебе детдом! А детдом все равно что тюрьма! Здесь все живут впроголодь. А чего остается, я вынесу. Ты ж не думаешь, что все здесь живут на одну зарплату? Когда чего хорошего пришлют, молоко, например, или сливочное масло, я большую часть продаю. А что делать? Зарабатывать надо. Даром, что ли, я сюда приехала? Дома дети малые. А ты специи, говоришь…

Перед приготовлением обеда новая работница сказала, что ей нужно выйти за ворота на десять минут — письмо в магазине в ящик бросить. И… больше не вернулась. У поварихи Семеновны едва не вычли половину зарплаты, а еще директриса предупредила ее об увольнении.

Когда Катю искали, первым делом заглянули в кладовку. Сразу обнаружили ее сумку. Она была набита не вещами, а какими-то старыми тряпками.

Но самое большое потрясение обитателей детского дома ожидало впереди. Ночью, после 11, к лазу в стене подъехали два грузовика, забитые солдатами в форме НКВД, которые арестовали всех, кто находился на злополучной полянке.

Поварихе, можно сказать, чудом удалось не попасть в эту облаву — с горя от ужасной ситуации с новой девицей она напилась вместе с завхозом и своей помощницей в кладовке и когда происходило задержание, была на своем рабочем месте.

Скандал получился страшный. Директрису детского дома не арестовали только из уважения к ее боевым заслугам. А подумав, даже не сняли с должности. Все равно детским домом некому было руководить.

Но большую часть воспитателей арестовали и полностью поменяли весь персонал. Повариха, завхоз и все работницы кухни лишились работы и растворились в большом городе в поисках лучшей судьбы…

Роскошная дама шла по Привозу, размахивая сумочкой. На ней была красная шляпа, чем-то напоминающая мужскую, и темные очки. Платье на даме было явно заграничным, а худую шею обвивал жемчуг.

Богато выглядела и сумочка из черного бархата, вышитая бисером. По виду дама была похожа на жену партийного бонзы или какого-то подпольного богача.

Она шла по торговым рядам, присматривалась к фруктам, изредка пробуя сыр или творог и нюхая молоко. На ее высокомерном, красивом лице отчетливо читалось презрение к простому люду, стоявшему за прилавками. С продавщицами дама вела себя грубо и надменно. Излишняя чванливость даже портила ее красоту. И когда она с презрением поджимала губы, лицо ее становилось некрасивым и неприятным.

Одна из торговок даже не выдержала, и когда дама промучила ее полчаса, перещупав весь товар и ничего не купив, высказалась вслед:

— Вот сучья фифа! Сама прислуга, а форсу, как у комиссарши! Задохлая чмара.

Но торговка была опытной и благоразумной, поэтому процедила оскорбление не в лицо, а в спину, так как расфуфыренная дама вполне могла оказаться комиссаршей, а это уже грозило настоящей бедой.

Дама, между тем, обошла почти весь Привоз и направилась в самую глубину, туда, где пестрая группа цыган торговала краденым золотом. Быстро скользнув глазами по цыганам, дама двинулась к ним.

Цыганки, лучшие физиономисты, психологи и коммерсанты в одном лице, тут же почуяли состоятельность будущей жертвы, которая, ничего не подозревая, сама, добровольно, плыла к ним в руки.

Вместо дурацких приставаний с предложениями нелепых гаданий цыганки сразу взяли даму в оборот:

— Дамочка, а дамочка, браслетик хороший интересует?

— Где Аза? — Дама вплотную приблизилась к ним. — Я Азу ищу. Мне сказали, она сегодня здесь будет.

— Есть, есть, дорогая, все тебе будет, красавица, и богатство, и счастье, если ручку позолотишь, — забубнили цыганки хором, — детишкам на хлебушек помоги, красавица, и будет тебе счастье… Богатый король…

— Аза где? — рявкнула красавица, совершенно не слушая надоедливые цыганские причитания.

— Позовем сейчас, не шуми, — одна из цыганок удалилась к основной группе и быстро-быстро заговорила на своем языке, энергично размахивая руками. А вторая цыганка, оставшаяся рядом с дамой, по инерции продолжила клянчить и бубнить, даже прекрасно понимая, что ее никто не слушает.

Через несколько минут от группы отделилась молодая полная цыганка и вместе с первой подошла к даме.

— Ну, я Аза, — сказала. От нее пахло спиртным, и она очень внимательно изучала незнакомку, явно чувствуя в ней жертву.

— Перстень хочу продать, — сказала дама, — червоное, царское золото. Мне тебя рекомендовали.

— Ну отойдем, посмотрим, — прищурилась цыганка. Они отошли к торговым рядам, где с одной стороны, возле стены, сидел чистильщик обуви со своим ящиком — еще молодой мужчина в потертой кожаной тужурке, а на прилавке с другой стороны молодой парень кавказской внешности раскладывал яркие овощи.

Женщины оказались между ними двумя. Мужчины не обращали на них абсолютно никакого внимания.

— Ну, показывай перстень, красавица, — прищурилась Аза.

Порывшись в сумочке, дама достала перстень с большим камнем.

— Хорош, — цыганка внимательно осмотрела перстень, едва не попробовав на зуб, затем предложила цену.

— Мало! — возмутилась дама. — Да ты поближе посмотри! На руку надень! Как играет…

Аза надела перстень на палец. И в этот момент в руке дамы блеснул пистолет, которым она уперлась цыганке прямо в живот.

— Ты арестована. И давай без глупостей, — веско сказала она.

Аза хотела было закричать, но с двух сторон ее подхватили чистильщик обуви и продавец овощей. Цыганка попыталась вырваться, тогда ей заломили за спину руки.

— Попалась, голубушка, — почти ласково произнес чистильщик обуви. — Перстенек-то на ручке твоей краденый! Так что влетела ты как следует. Полетишь птичкой ясной в родную голубятню.

Аза попыталась было дернуться, но дама снова решительно ткнула ее пистолетом в живот:

— Заткнись и стой спокойно!

После этого цыганку потащили к выходу из Привоза. Увидев, что стало с их товаркой, остальные цыгане в панике разбежались.

Азу запихнули в автомобиль, поджидавший у другого входа в Привоз. «Чистильщик» уехал с арестованной, а дама и «кавказец» остались возле входа.

— Можно вас подвезти? — обернулся к даме «кавказец», которого так натурально сыграл Игорь Барг.

— В управление, — бросила дама — Крестовская. — Ее же будут допрашивать по горячим следам.

— Вы так замечательно придумали этот фокус с перстнем, — заискивающе сказал младший брат Виктора.

— Это не фокус, — Зина бросила на него полный ненависти взгляд. — Перстень действительно ворованный. Фигурирует во вчерашнем налете на ювелира. Том самом, куда вы выехали с Бершадовым…

— Понятно, — кивнул Игорь.

— Теперь в отделение эту дамочку доставят с ворованным перстнем на руке. Так что лет пять она уже заработала как минимум. И поделом — воровка, спекулянтка, скупщица краденого. Таких стрелять надо!

— Может, ее и расстреляют! — задумчиво сказал Барг.

— Может, — резко отрезала Крестовская. — Будет знать, как у людей воровать!

Удаляясь от Привоза, они шли к служебной машине Игоря. Роль богатой дамы далась Зине гораздо легче, чем роль посудомойки из детского дома, несмотря на то что перед тем, как она устроилась на кухню, по ее заданию специально обученный сотрудник управления запугал нескольких кухонных работниц и заставил их уволиться по собственному желанию, чтобы обеспечить ее появление на кухне.

Но в роли дамы Зина больше была самою собой. И дорогая сумочка, которой она щеголяла перед цыганами, была ее собственной.

Но два эти спектакля словно высосали из нее все силы. Тем более, что в детском доме и следа не было экзотического перца. Кроме нищеты и горя — вообще никакой экзотики.