1. В этом новом государе, которого Англия ждала как спасителя, после того как долго подвергала гонениям, не было ничего от того ангельского персонажа, которого рисовали в своем воображении ревностные почитатели его родителя, короля-мученика. Толстыми чувственными губами и крупным носом он напоминал скорее своего деда Генриха Наваррского, нежели отца с его благородным и печальным обликом. От Беарнца же он унаследовал жизнерадостность, остроумие и любовь к женщинам. Долгое изгнание не озлобило его, но подарило ему опыт бедности и твердое намерение «покончить с этими разъездами». Поэтому, несмотря на давление своей матери и сестры Генриетты, которые обе были католичками, он воздержался от обращения в католическую веру. Католицизмом он был очарован, быть может, даже завоеван, но, помня пуританские страсти, не хотел бросать тень на свой престол. Чтобы уберечь молодого Карла от опасностей сен-жерменского папистского двора, верный советник Хайд отвез его в Голландию, к сестре Марии, жене Вильгельма Оранского. Там он полюбил молодую валлийскую беженку Люси Уолтерс, и та родила от него незаконнорожденного сына, которого он впоследствии сделал герцогом Монмутским. Жизнь принца в изгнании была трудна: Карл занимал деньги и у французского, и у испанского двора. Это ненадежное существование сделало его скорее обаятельным, чем величественным, скорее ловким, чем щепетильным. Он твердо решил, что, если однажды жизнь улыбнется ему, он будет наслаждаться этим. И впоследствии, уже став королем, когда министры разыскивали его, чтобы поговорить о государственных делах, довольно часто оказывалось, что он играет с собачками или ласкает своих любовниц. 25 мая 1660 г. он высадился на песчаный берег Дувра, и мэр города преподнес ему Библию; Карл ответил, что «это как раз то, чего ему так недоставало». У преемника Кромвеля было чувство юмора, но не слишком почтительная душа.
2. Лондон устроил ему теплую встречу. «Мостовые были усыпаны цветами, фасады домов затянуты драпировками, звонили колокола, в фонтанах текло вино… — пишет Эвелин. — Я был на Стрэнде и любовался всем этим, славя Бога. Подумать только, ведь все это было совершено без единой капли крови и той самой армией, чей мятеж изгнал его…» Карл II, обратившись к кому-то из своей свиты, сказал с улыбкой, что наверняка сам виноват, что отсутствовал здесь так долго, поскольку не встретил никого, кто не желал бы его возвращения. Непостоянство народов поразительно. Ведь все в Карле должно было шокировать его подданных. Он привез с собой красивую любовницу Барбару Вильерс, которая вскоре станет леди Каслмейн, и именно с ней цинично провел свою первую ночь в Уайтхолле. Вскоре его уже окружал настоящий сераль, а нравы двора подражали нравам короля. Но после пуританских ограничений немного легкомыслия никому не вредило. «Распутство стало лояльностью, серьезность — бунтом». Король за время своей неприкаянной юности привык к безделью и безответственности. Всю реальную власть он оставил тому, кто был его советником в изгнании, Эдуарду Хайду, которого сделал лордом Кларендоном. Первые шаги этого нового правительства отнюдь не были неуклюжими. «Акт о всеобщем прощении, возмещении и забвении» успокоил тех, кто принимал участие в мятеже. Казнили только цареубийц, устроив им отвратительную бойню. Тела Кромвеля и нескольких других были выкопаны, повешены, потом закопаны в землю у подножия виселицы. Как и при любой Реставрации, друзья несчастливых дней посчитали себя обойденными. Закон об амнистии их разочаровал. «Врагам короля — возмещение, друзьям — забвение», — говорили они с горечью. Но зато эта умеренная политика, так раздражавшая кавалеров-экстремистов, быстро сплотила вокруг монарха сквайров из партии Кромвеля. Лишь бы Реставрация уважала приобретенные состояния, и тогда ей вполне можно было уступить несколько голов для мести. Кларендону хватило ума выплатить до последнего пенни жалованье, которое государство задолжало войскам республики. Это позволило ему спокойно распустить грозную армию. 50 тыс. ветеранов Кромвеля были внезапно отпущены в Англии; к их чести надо сказать, что ни один из них не начал попрошайничать и никому не причинил никакого зла. У пуританства были и хорошие стороны.
3. Чтобы «покончить с этими разъездами», Карл был полон решимости править по закону. Он был большим почитателем Людовика XIV и питал тайное желание укрепить «насколько возможно» свои исключительные права и подготовить, опять же «насколько возможно», эмансипацию католиков, но все это не доводя дело до конфликта. В 1661 г. он созвал парламент. В Конвенте, который годом раньше призвал его на престол, места были поделены между пресвитерианами и кавалерами. Но на сей раз страна избрала парламент «более роялистский, чем сам король, и более англиканский, чем епископы», всецело преданный интересам земельной собственности и Англиканской церкви. Все депутаты были по большей части молодыми людьми. «Я оставлю их до тех пор, — говорил король, — пока у них не вырастут бороды», и в самом деле, он не переизбирал этот парламент восемнадцать лет, но теперь инстинктивная потребность англичан в свободе была так сильна, что эта палата, пусть даже более роялистская, чем сам король, сама проявила решимость не давать королю ни постоянной армии, ни прерогативных судов, ни достаточных средств, чтобы он мог обойтись без парламента. Король, со своей стороны, помнил, что случилось с его отцом, и остерегался переступать эти границы. Ему не навязали никакой конституционной узды, между монархом и палатами не встревало никакое ответственное правительство. Но Карл всегда умел, когда его министры становились непопулярными, своевременно смещать их. Так парламент стал фактическим хозяином, то есть хозяином по праву. Посол Франции считал, что этот строй вовсе не был монархией, и удивлялся, слыша, как лодочники на Темзе толкуют о политике с «милордами». В следующем веке Монтескье будет удивлен, видя, как кровельщик читает газету на крыше. Политическое образование этого народа началось гораздо раньше, чем у континентальных наций.
Джон Майкл Райт. Карл II в коронационном одеянии. Около 1661
Вацлав Холлар. План Лондона до пожара 1666 г.
4. Если пуритане ждали от нового короля религиозной терпимости, они были разочарованы. Парламент и Кларендон проявили изрядную жесткость в отношении индепендентских сект и даже пресвитериан. Так называемый Кодекс Кларендона состоял из четырех законов и предписывал суровый конформизм[27]. Первый обязывал всех мэров и муниципальных чиновников отречься от пресвитерианского Ковенанта и принять англиканские таинства; второй предписывал, чтобы всех священников рукополагал епископ, чтобы они пользовались принятым молитвенником и служили англиканскую литургию; третий запрещал всякое неангликанское богослужение, на котором присутствует больше четырех верующих; четвертый обязывал священнослужителей нонконформистов[28] удалиться по меньшей мере на 5 миль от любого прихода, где они проповедовали. Эти законы оказали глубокое воздействие на жизнь Англии. Они довершили присоединение сквайров к Англиканской церкви, поскольку диссиденты отныне не могли занимать политические или гражданские посты, а стало быть, это вынуждало к подчинению всех, кто стремился к ним из честолюбия или выгоды. Союз сквайра и пастора в каждой деревне, Церкви и поместья, датируется как раз этим временем. Но многие из этих примкнувших остались в душе диссидентами, и именно они позже вместе со скептиками и рационалистами поддержат в политике партию вигов. Кодекс Кларендона сделал пресвитерианство в Англии почти невозможным; менее организованные секты выжили. Изолируя класс людей, которым отказано в политических правах, Кодекс окончательно сформирует столь важный для истории Англии тип диссидента (dissenter), который ради того, чтобы остаться верным своим взглядам, вступит в конфликт с властью и уже ни при каких обстоятельствах не побоится смело выступить против общественного мнения. В последующие века мы также найдем этого диссидента в различных обличьях, и он окажет огромное влияние на жизнь Англии, потому что обладает беспредельным интеллектуальным мужеством.
Великий пожар в Лондоне 2–7 сентября 1666 г., уничтоживший Сити и старый собор Святого Павла. Гравюра. Около 1666
5. Кларендон быстро растерял свой престиж. При молодом циничном дворе он был всего лишь старым, напыщенным и подагрическим слугой, который любит читать нотации. Красивые подружки короля насмехались над канцлером; герцог Бекингем передразнивал его в узком кругу; неблагодарный Карл смеялся. Требовался только предлог, чтобы избавиться от этого обломка прежней эпохи. События предоставили их целую охапку: 1) брат короля Яков, наследник престола, влюбился в изгнании в дочь лорда Кларендона Анну Хайд и женился на ней, сначала тайно, потом открыто. От этого союза предстояло родиться двум английским королевам: Марии (которая выйдет замуж за Вильгельма III Оранского) и Анне. Когда общественное мнение узнало об этом браке, он никому не понравился и настроил умы против Кларендона, хотя тот и притворялся, будто противился ему; 2) Кларендон нес ответственность за брак Карла II с португальской принцессой Браганца, католичкой, которая вдобавок оказалась еще и бесплодной. Португальский брак был не столь серьезным преступлением, как испанский, но и этого хватило, чтобы люди стали поговаривать (вопреки всякому правдоподобию), будто канцлер нарочно выбрал бесплодную королеву, чтобы обеспечить трон своим внукам; 3) Кларендон продал Дюнкерк Франции за 500 тыс. пистолей и был обвинен в том, что получил комиссионные; 4) в 1665 г. город Лондон, где 500–600 тыс. жителей кишели в узких грязных улицах, в слишком жарком июне был опустошен эпидемией чумы, столь же ужасной, как и средневековая «черная смерть». В братские могилы пришлось закопать 75 тыс. трупов; 5) а через пару месяцев огромный пожар уничтожил две трети Сити. Церкви, общественные здания и тысячи домов вспыхнули одновременно, поскольку никто не мог остановить огонь. Сэмюэл Пипс[29] и его соседи вынуждены были выкопать ямы у себя в садах, чтобы спрятать запасы вина и сыра пармезан. С пожаром смогли справиться, только взрывая целые улицы. Большинство людей, искавших для крупных событий столь же крупных, причем таинственных, причин, обвинили в этом бедствии папистов, французов и Кларендона; 6) наконец, в 1667 г. голландский флот поднялся по Темзе и дошел до Чатема, чтобы сжечь английские суда. Паника, скорая на подъем после чумы и пожара, снова все преувеличила. Непостоянные лондонские толпы уже сожалели о временах храброго Оливера Кромвеля, когда берега были защищены, а армия сильна. И хотя Бредский договор, положивший конец англо-голландской войне, подарил Англии Нью-Йорк и изрядный кусок побережья, соединивший Виргинию с Новой Англией, английский народ все равно считал себя преданным, и Кларендон, враг общества, был изгнан.
Якоб Хейсманс. Портрет Джона Мейтленда, герцога Лодердейла. Около 1665
Джон Гринхилл. Портрет Энтони Эшли Купера, графа Шефтсбери. 1672–1673
Питер Лели. Портрет Генри Беннета, графа Арлингтона. 1665–1670
Питер Лели. Портрет Томаса Клиффорда, английского политического деятеля. Около 1672
6. Его заменили не единственным министром, но целой группой доверенных лиц, которую противники прозвали «министерством интриги» (CABAL Ministry) — из-за курьезного совпадения, поскольку начальные буквы в фамилиях членов группы: Клиффорд, Арлингтон, Бекингем, Эшли, Лодердейл (Clifford, Arlington, Buckingham, Ashley, Lauderdale) — складывались в слово «cabal», которое означает интриги, происки, козни. Это не было кабинетом министров в современном понимании, поскольку король оставался единственным, кто отвечал за исполнительную власть, а впрочем, эти пятеро и не проводили общую политику. Клиффорд и Арлингтон были католиками; трое остальных скептиками. Самым замечательным, но и наиболее ненавидимым из пяти был Эшли, вскоре ставший графом Шефтсбери и которого Драйден выведет в своей знаменитой сатире под именем Ахитофела, советника царя Давида. При поддержке «кабаля» король не только царствовал, но и правил. Создавалась видимость, будто Карл продолжал беззаботно резвиться среди своих любовниц и собак, на самом же деле он по-прежнему с затаенным упрямством следовал своему великому замыслу: добыть через союз с Людовиком XIV деньги и солдат, а затем при поддержке этой чужестранной силы восстановить католичество в Англии.
7. Восхищение Карла Францией и ее правительством было искренним. Там он видел абсолютного монарха — как раз такого, каким сам хотел бы стать, хотя и не осмеливался. Он понимал, что такое всемогущество стало возможным только благодаря договору между королем и Римской церковью, и надеялся, в подражание своему кузену, заключить такой же договор. Новая любовница, француженка Луиза де Керуаль, чье детское личико прекрасно маскировало необычайную ловкость, утвердила короля в этих намерениях, хотя парламент желал союза со Швецией и Голландией, протестантскими государствами, чтобы противостоять Франции, ставшей после упадка Испании самой сильной державой на континенте. Карл в 1670 г. подписал с Людовиком XIV при посредничестве своей сестры Генриетты Английской (она была замужем за братом Людовика XIV Филиппом, герцогом Орлеанским) тайный договор, так называемый «Договор Мадам», и в 1672 г. объединился с французами против Голландии. Британский парламент отказался давать средства на эту непопулярную войну, и голландцы смогли успешно защищаться. В 1674 г. Карлу пришлось договариваться с Голландией, а в 1677 г. его племянница Мария (дочь Якова и Анны Хайд) вышла замуж за Вильгельма III Оранского. «Договор Мадам» стал последней личной инициативой Карла в области внешней политики и завершился провалом.
8. Король все еще надеялся осуществить свой великий религиозный замысел. В начале своего царствования он пытался навязать парламенту некую Декларацию о веротерпимости, считая, что под прикрытием эмансипации диссидентов сможет узаконить и эмансипацию католиков. Но этому воспротивились сами диссиденты, протестанты прежде всего, и палата общин ее отклонила. Позже Карл попытался протащить свою декларацию вопреки парламенту, ссылаясь на свое исключительное право, но неудачно выбрал время: недавние чума и пожар еще больше разожгли ненависть к папизму, к которой примешивался еще и страх перед Францией. Снова наступила одна из тех эпох, когда внешняя политика диктуется внутренней. Некогда Испания олицетворяла в глазах протестантов самый дух гонений; теперь Франция стала для них воплощением абсолютизма и потери подданными своих свобод. Путешественники опять стали сравнивать богатство английских фермеров с нищетой французских крестьян. «Папизм и деревянные башмаки» — это ненавистное сочетание стало тогда наваждением умов. Парламент проявил твердость и отказался признать за королем право решать такие вопросы своим указом. Карл колебался, вспомнил «мятеж», свои «разъезды» и уступил. Впрочем, часть «кабаля» выступила против него и навязала ему Закон о присяге (Test Act) — национально-протестантский ответ союзу с Францией и Декларации о веротерпимости. Этот закон отстранял от любой общественной должности тех, кто не поклялся в верности главенству короля и англиканскому вероисповеданию. Пэры-католики были вынуждены покинуть палату лордов. Даже брату короля пришлось признаться в своем католицизме. Король и веротерпимость были побеждены.
Питер Лели. Портрет Джорджа Вильерса, 2-го герцога Бекингема. 1675
9. Поскольку Карл, признав свое поражение, был сдержан, то какое-то время могло показаться, будто установится спокойствие. Но даже самые мудрые находятся во власти событий. Все изменилось за несколько дней из-за лжи и тайны. Титус Оутс был бывшим англиканским священником и обратился в католицизм скорее ради корысти, нежели по убеждению. Он обладал низким, достойным презрения нравом и внушал ненависть к себе везде, где бы ни появлялся. Пожив у английских иезуитов в Сент-Омере и изгнанный ими, он вернулся в Англию без гроша за душой и в 1678 г. написал донос, в котором обвинил иезуитов в том, что они якобы организовали заговор, чтобы поджечь Сити, убить короля, заменить его братом Яковом, завоевать Англию с помощью голландцев и французов и восстановить католицизм. Этот донос он составил в двух экземплярах, один направил королю, другой — известному мировому судье сэру Эдмунду Берри Годфри. Чтобы представить себе, какой поднялся шум, надо вспомнить нервозность Лондона, Пороховой заговор, чуму, пожар и безумный ужас, который внушали иезуиты и папизм. У секретаря герцога Йоркского (будущего Якова II) был учинен обыск, в результате которого обнаружилась весьма компрометирующая переписка с отцом Лашезом, духовником Людовика XIV. Клеветнический донос раскрыл настоящую интригу. И тут второй театральный эффект: на дороге в окрестностях Лондона находят тело убитого Годфри. Кто его убил? Это остается тайной, но обывателям уже повсюду мерещатся вооруженные иезуиты. Даже женщины перестали выходить из дому без кинжала. Король, не веривший в заговор («Ну кто будет безумен настолько, чтобы убить меня? — говорил он своему брату. — Ведь это убийство поставит на мое место вас!»), был вынужден притвориться, будто напуган, и приказал удвоить охрану Уайтхолла. Напрасно несколько рассудительных умов ссылались на мерзкий нрав Титуса Оутса, на нелепость и бессмысленность этого преступления. Поскольку Годфри располагал всего лишь копией документа, который уже сполна произвел свое действие, вскоре и они, подвергнувшись настоящему шантажу со стороны общественного мнения, были вынуждены доказывать, что верят Оутсу, испугавшись, как бы их самих не приняли за папистов. Был развязан неслыханный террор.
10. С началом Реставрации в стране стали формироваться зародыши партий. Они родились из страстей гражданской войны. Англичане привыкли интересоваться государственными делами, и уже ничто не могло излечить их от этого. Одни, подобно былым кавалерам, были друзьями короля; противники окрестили их тори (Tories), то бишь ирландскими разбойниками, намекая, что они всего лишь замаскированные паписты. Но те подхватили это имя и отныне стали гордо его носить. Сами тори окрестили врагов короля вигами. Whigs — было сокращением от wigamores, так называли крестьян-пуритан с запада Шотландии. Виги считались бунтарями: «первым вигом был сам дьявол, Шефтсбери — вторым», но этот бунт оставался аристократическим. Тори были связаны с земельной собственностью и с Англиканской церковью, виги — с диссидентами и лондонскими купцами. Когда в 1679 г. в первый раз за семнадцать лет король созвал выборщиков, новые партии придали этим выборам тот вид, который сегодня имеют всенародные референдумы с их митингами, шествиями, яростными речами. Эти методы были шумными, но, без сомнения, придавали политической жизни характер спектакля и игры, что было залогом долговременного успеха парламентского правления. «Мы играем, — сказал Галифакс, — бросая друг другу в голову вигов и тори, как дети перебрасываются снежками».
11. На выборах 1679 г. победили виги, взяв себе «платформой» (и при этом весьма кривя душой) ложь Оутса. После своего успеха они в качестве первого опыта попытались сформировать конституционное правительство. Тайный совет из 30 членов должен был служить посредником между королем и парламентом. Этим советом руководили Шефтсбери, сэр Уильям Темпл, лорды Рассел и Галифакс. Его самый известный акт — закон Habeas corpus (1679); отныне любой арестованный англичанин (только не за измену) мог жаловаться судье, который должен был дать стражам арестанта приказ доставить его в суд за время, не превышающее двадцати дней. Тюремщику, который отказывался это сделать, грозил огромный штраф; судье тоже. Этот закон делал затруднительными незаконные заключения под стражу. Никакая другая мера не отмечает яснее границу, разделяющую деспотическое правление от режимов, основанных на свободе.
12. Своим успехом виги были обязаны страху перед католицизмом. Однако дело герцога Йоркского тоже было связано с католицизмом. Виги, сторонники радикальных мер, думали, что брата короля следует вообще исключить из числа наследников престола; легитимисты-тори полагали, что будет достаточно ограничить его власть. А если отстранить его, то кем заменить? По этому вопросу сами виги разделились. Одни держались за принца Оранского, супруга принцессы Марии и зятя герцога Йоркского, другие — за герцога Монмутского, незаконнорожденного сына Карла II. Король был за своего брата и против бастарда. Но очень скоро английскому народу, с его поразительным, свойственным толпе непостоянством, надоел террор вигов, и он забыл про Титуса Оутса. В 1681 г. Карл, не нуждавшийся более в палате общин, чтобы получить средства, поскольку получал их от Людовика XIV, смог, не подняв большого волнения, распустить последний парламент своего царствования, собранный в Оксфорде, подальше от лондонских толп. Тори одержали победу.
13. Англичане еще не научились той парламентской игре, при которой принятые всеми правила позволяли политическим соперникам чередоваться у кормила власти, не начиная сразу же после победы истребление побежденных. Вслед за торжеством тори и короля последовали гонения на вигов. Шефтсбери, преследуемый за мятеж (хотя и оправданный присяжными), был вынужден бежать в Голландию, где и умер. Остальные заметные виги: Эссекс, Рассел, Сидни — погибли в тюрьме или на эшафоте. Англичанами овладела настоящая мания мистической преданности королевской власти. Тори проповедовали доктрину непротивления королю, которая защищала их и против агрессивного возврата вигов, и против независимости кальвинистов. Филмер опубликовал свою книгу «Патриархи» (Patriarcha), где растолковывал, что поскольку король, будучи преемником патриархов, является отцом своих подданных, то любой бунт против него — отцеубийство. В этом припадке угодничества все предубеждения против Якова были забыты. Так что в свои последние годы Карл безнаказанно и бесстыдно жил на субсидии от Людовика XIV и терпел, пренебрегая английскими интересами, расширение его владений во Фландрии и на Рейне. Таким образом, король, с таким обаянием предавший Англию, две церкви, свою жену и всех своих любовниц, смог до самой смерти поддерживать свое сластолюбивое, опасное равновесие. «Когда я умру, — говорил он, — не знаю, что сделает мой брат. Но очень боюсь, как бы он, став королем, снова не пустился в разъезды… Хотя я позабочусь оставить ему мое королевство в мире». На своем смертном одре он впервые велел позвать католического священника и был соборован.