…с общим истощением магии возникли также трудности со связью. Некогда привычный магтелепорт после Мертвой войны стал практически недоступен большинству шеров. Ему на смену пришла менее энергоемкая, но более медленная и не такая надежная частная крылатая почта. Курьерами служат зачарованные птицы, от голубей до орланов, в зависимости от силы и фантазии чародея. Не имеющие дара, но состоятельные граждане империи могут купить зачарованных птиц в специализированных лавках.

Однако у крылатой почты кроме дороговизны есть еще один существенный недостаток: ненадежность. Даже зачарованные птицы подвержены болезням, нападению хищников, влиянию погодных условий и прочая.

Те же, кто желает доставить письмо или посылку с гарантией, пользуются имперской почтой: несколько более медленной, но чрезвычайно надежной. Сеть почтовых станций охватывает всю империю, почтовых лошадей зачаровывают шеры, имеющие имперскую лицензию. Также в отличие от иных видов связи имперская почта практически не имеет ограничений по объему и весу посылки…

«Современная история», учебник для муниципальных школ

25 день ласточек. Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

Последствия высшей некромантии оказались еще неприятнее, чем Роне ожидал. Он вынырнул из тяжелого сна, лишь когда часы пробили четыре пополудни — без сил, с раскалывающейся головой, пересохшим ртом и ломотой в костях.

— Какого шиса не разбудил? — прохрипел он и закашлялся.

Ману не отвечал. Вместо него что-то неразборчиво проскрипел Эйты. Явно не пожелания здоровья. Хотя от его пожеланий Роне было ни жарко, ни холодно. Не то что от ослепительного режущего света.

— Окна закрой, — велел он Эйты и откинулся обратно на подушки, для надежности прикрыв глаза рукой. — Ману, куда тебя екаи унесли? Ману!

Ответа опять не последовало. Странно. Крайне странно… и какое-то ощущение поганое, словно что-то упущено, причем безнадежно упущено… Но не вспомнить, что именно, в голове словно последняя битва Мертвой войны: все рушится, горит, грохочет и никому ничего не понятно.

Дождавшись, пока Эйты закроет ставни, и спальня погрузится в блаженный полумрак… а, никакого полумрака! Одна фейская груша, и та светит, как сотня солнечных дисков!

— Письмо, патрон, — проскрипело умертвие.

— От Дайма?! — Роне даже глаза открыл, несмотря на резь.

— Не могу знать, — в тоне умертвия слышалось злорадство.

Рывком сев на постели и не обращая внимания на тошноту и головокружение, Роне выхватил у слуги крохотный свиток невесомой рисовой бумаги, пахнущий… не Даймом. Увы. Писал один из «друзей» в Метрополии. Как обычно, очень коротко: запас его магии был невелик, и пересылка письма весом в два динга отнимала все его силы. Вот если бы писал Дайм…

Но Дайм не писал. Опять. Или по-прежнему. И по-прежнему не отвечал на вызовы.

«Д приехал. Был у И. Ходят слухи о назначении Д главой МБ. Л срочно покинул столицу», — значилось в двух строках бисерным почерком.

Роне выдохнул. Перечитал еще раз, выдохнул снова. Прикрыл глаза.

Дайм жив. Император на его стороне. Люкрес может кусать локти. Это — прекрасно.

Однако Дайм в Метрополи, но с Роне так и не связался. Почему? Он же знает, что Роне не мог остановить Люкреса! Только не под этой проклятой присягой! Он знает, что Роне сделал все, чтобы спасти его! Так почему?..

Выдохнув еще раз, он велел Эйты подать бумагу и перо. Рисовую бумагу. И снова позвал:

— Ману? Да где ж тебя демоны носят, дохлая ты камбала!

На это раз ему ответило едва заметное дуновение воздуха. Даже не шепот. Скорее почти неслышная мысль:

— Сам ворона щипаная.

Роне невольно улыбнулся, но тут же замер. Вспомнил. Вспомнил! Проклятье, да что с ним такое, уже провалы в памяти!

— Бумага, патрон, — напомнил о себе Эйты.

На тускло-красной роже явственно читало злорадство: хоть после смерти, но ему довелось увидеть полное бессилие Роне Бастерхази. Тот, кто был на полшага от категории зеро, теперь не может самостоятельно бумажку взять.

— Рано радуешься, дохляк. Пошел вон.

Умертвия утопало, а Роне взялся за вечное перо. Аккуратно, мелкими буковками, вывел: «Мой светлый шер!»

Задумался.

Написать Дайму: «Приезжай скорее, пока я не сдох», — не очень хорошая идея. Светлому шеру явно все равно, как себя чувствует темный шер. Ему вообще плевать, жив Роне или давно уже в траве. Возможно, второй вариант для него даже предпочтительнее.

Писать: «Прости меня, я все осознал, раскаялся и больше не буду», — тем более идиотизм. Все это Роне уже сказал вслух. Даже делом подтвердил. Не помогло.

Остается только изворачиваться. Как всегда. Словно насмешливые боги опять напоминают: тот, кто родился темным, никогда не станет светлым, не стоит даже пытаться. Твой путь — интриги, ложь и снова интриги.

Ну нет. Никакой лжи! Хватит. Только правда, пусть даже и не вся. Всю Дайм получит с глазу на глаз, короткой записки для нее не хватит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Ты очень нужен Шуалейде. Ее брат в опасности. Боюсь, моей помощи она не примет. Крайний срок — третий день журавля».

Вот так. Чистая правда. И никаких: «Умираю в разлуке с тобой», — не будет. Он темный шер, а не экзальтированная девица.

Еще бы ему, темному шеру второй, дери ее, категории, как-то это письмо отправить!..

Роне замер, ожидая уже привычной шпильки от Ману. Что-то вроде: «Имперской почтой не пробовал?» Разумеется, не дождался. Шисов призрак почти развоплотился, спася его. Тупицу и дубину.

А вопрос «как отправить письмо» остался открытым. Впрочем… проблема же не в силе, а в контроле. Может быть, на этот раз и получится.

— Эйты, принеси мне голубя. Целого. Живого или мертвого — без разницы. Сейчас же.

Умертвие молча утопало. Приказ был точен и не подразумевал ни промедления, ни двоякого толкования. Вот уж точно, с таким слугой быстро выучишься идеально четким формулировкам, иначе он извратит смысл, строго придерживаясь буквы. Проклятый зург.

Роне встал, держась за спину, обругал всех предков медленного Эйты до седьмого колена. Накинул халат — сил на большее не было. Дошаркал до зеркала, активировал касанием еще одну грушу и осекся, не закончив очередное ругательство. Из темной глубины сверкал запавшими глазами морщинистый седой старик. Зеленоватая кожа, серые губы и красные отблески в глазах завершали образ упыря.

Ему стоило большого труда не отшатнуться. Как это? Что? Он уже превратился в лича и сам того не заметил?! Но нет, не может быть. Он жив. Он все еще жив! Его сердце бьется… его проклятое артефактное сердце. Значит, случилось какое-то еще непредвиденное дерьмо.

Несколько мгновений Роне рассматривал отражение и прощупывал свою ауру. Наконец, нашел тонкий черный жгут, обвивший сердце и прорастающий в артерии: посмертное проклятие шера Бенаске.

Какая удача, однако, что сердце у него — артефактное! Живое бы эта дрянь уже убила. Но как он умудрился проморгать проклятие? Он-то, всю жизнь поживший среди темных шеров, у которых проклятия — вместо «здрасьте», «до свиданья» и «приятного аппетита»!

— Эйты, подай… — начал было Роне, но вспомнил, что отправил слугу за птицей.

Непредусмотрительно. Крайне.

— Тюф!

В протянутую руку лег привычный шприц. В зеркале отразился гоблинский шаман в полной красе: зеленый, морщинистый, с крючковатым носом и вывернутыми губами, весь в каких-то немыслимых лохмотьях, перьях, веточках, бусинах и прочей дряни. Только глаза у него светились синим, как положено умертвию. Впрочем, Роне понятия не имел, светятся ли глаза у живых гоблинских шаманов, и если да, то каким цветом. Когда он ловил того, который стал Тюфом, было не до рассматривания глаз, уж слишком вредная и опасная была тварь. Одному Хиссу известно, каким образом гоблинский шаман оказался в той придорожной таверне, ведь обычно эти твари очень хорошо прячутся.

— Тюф хороший. Тюф служит хозяину. Хозяин хороший, — проскрежетал гоблин. — Дай кусочек.

Роне даже на всякий случай обернулся, но увидел лишь привычный скелет, а не живого шамана. Выдохнул. Пообещал:

— Дам вылизать остатки, — и вонзил шприц в вену.

Предпоследний шприц. Запасов проклятого зелья не осталось, живых рабов — тоже. Какая все же морока с этой кровью! Чуть отвлечешься — и сам не заметишь, как сдохнешь окончательно.

Эйты вернулся через три четверти часа с живым сизым голубем. Как Эйты его ловил, Роне не волновало, и что при этом зрелище кто подумает — тоже. Куда больше его заботило, чтобы голубь долетел до адресата и доставил письмо. У письма по сравнению с зеркальной связью есть один плюс: его невозможно демонстративно не принять. Отправитель не увидит. А удержаться и не прочитать Дайм тоже не сможет — любопытство родилось раньше него.

По счастью, заколдовать голубя получилось.

Привести себя в порядок — тоже. Вытащить посмертное проклятие, заточить его в колбу. Навесить на себя полный набор иллюзий, пока — без помощи артефактов. Впрочем, заколдованную серьгу Роне тоже надел. На всякий случай. Не хватало только в самый неподходящий момент показаться кому не надо в истинном виде. Учитывая, что все моменты неподходящие, а не надо — никому… ну, все понятно. Путь темного шера и есть путь темного шера. Даже если ему очень надо быть хорошим.

Но не во всем. Иногда ты либо хороший, либо живой. Странное дело, Роне все же предпочитал быть живым.

Ману бы одобрил. Он тоже предпочел быть хоть и не совсем живым, но здесь, а не в Ургаше.

Именно поэтому Роне снова позвал Эйты:

— Убеда явился?

— Ждет у северных ворот, — доложил мертвяк.

Хмыкнув вместо ответа, Рональд нацепил еще один амулет-личину, поверх нее пелену невидимости и отправился к черному ходу, тому, что подальше от кухни и поближе к темницам. Не то чтобы он использовал облик Герашана для встреч с Убедой из врожденной пакостности. Ни в коем случае. Но то, что простят светлому шеру и капитану МБ — никогда не простят темному шеру. Так кто капитан Герашан может хоть на глазах у всего Суарда резать висельников на кусочки, никто слова не скажет. В случае же Роне… ну, тут все понятно. Зло как оно есть, и точка.

А что приговоренным примерно все равно, умрут они на виселице (быстро и позорно), на рудниках (медленно и мучительно) или на алтаре Хисса (быстро, безболезненно и даже с пользой в плане искупления собственных грехов) — людям плевать. Все равно темный шер суть зло.

К тому моменту, как Роне вышел на задний двор, кастелян Гнилого Мешка уже выгнал из закрытой кареты шестерых висельников, скованных попарно, и ожидал у дверей. Тюремные охранники привычно и равнодушно держались поодаль, между рабами и дорогами к бегству. Но перепуганные, избитые рабы не выказывали желания бежать. Какие-то слишком перепуганные и слишком избитые. Гнилой Мешок хоть и тюрьма, а приличное заведение. Обычно.

— Ваша светлость, — поклонился Убеда. — Как вы и велели, все что есть.

— Почему в таком виде? — хмуро поинтересовался Роне.

— Простите, ваша светлость, — снова поклонился Убеда, — вы не оставляли распоряжения их лечить.

— Доложите по форме, — оборвал его Роне, начиная злиться.

Лечить! Его бы самого кто вылечил! Ни одного толкового целителя на всю Валанту, только и могут, что врачевать простуду и несварение желудка. И клиника, которую построила Шуалейда — и в которой она сама лечит особенно тяжелых пациентов — ничего не меняет. Не идти же к ней на прием вместе с сирыми и убогими, в самом-то деле.

— Так точно, капитан Герашан! — отчеканил Убеда, безуспешно изображая солдатскую выправку. — Вчера в два часа пополудни в камере смертников имела место быть драка. Никто не погиб. Зачинщика драки ее высочество забрала лично вместе с еще одним смертником. Остальные здесь.

Роне сам не очень понял, что его насторожило в словах кастеляна. Подумаешь, драка в камере смертников, дело вполне обычное. Что Шуалейда взяла себе пару рабов — тоже. Как бы она ни врала себе, что с ее магией все в порядке, от правды никуда не деться: в отсутствии достойного партнера ей тоже приходится поддерживать баланс не самыми гуманными способами.

Возможно, его насторожило что-то в эмоциональном фоне. Подозрительный запах страха и тайны.

Ну-ка, ну-ка!

— Подробности, бие Убеда. Кто зачинщик? Почему ее высочеству доставили именно его?

Страх кастеляна усилился.

— Обычный грабитель и убийца, ваша светлость. Молодой, сильный. Приговоренный к смертной казни через повешение. Все как обычно!

— Когда поступил к вам? Откуда? — Параллельно с приказом Роне взломал слабенькую ментальную защиту Убеды.

— Вчера и поступил, рядовым образом, из муниципального суда. Нашего, столичного.

Кастелян говорил чистую правду. Самый обычный смертник, ничего выдающегося. Но почему тогда кастелян боится — совершенно непонятно. И причины страха в его разуме не видно.

М-да. Загадка.

— Кто-нибудь кроме смертников пострадал? — продолжил опрос Роне. — Зачинщик пытался напасть на охрану? Как вел себя по дороге? Второй раб, купленный ее высочеством — кто и откуда?

— Никак нет, не пострадал. Не нападал. Вел себя спокойно. Второй из Кардалоны, поступил пять дней назад. Отравитель и шулер, приговорен к смерти через повешение.

И опять ничего необычного. Смертников почти всегда привозят в Суард, на месте казнят лишь тех, кто не годится для рудников. Прочих же, а их большинство, сортируют прямо в Гнилом Мешке и партиями отправляют на каторгу. Либо — продают на нужды благородных шеров.

Еще раз оглядев помятых смертников и кивнув, Рональд велел:

— Документы.

Убеда подал папку с приговорами и обязательствами привести приговор в исполнение в кратчайшие сроки. Дождавшись, пока «капитан Герашан» проставит на каждом обязательстве печать королевской канцелярии, он с поклоном принял кошель с традиционной скромной платой. Он с большим удовольствием бы снова привел рабов лично ее высочеству и получил раза в три больше, но капитан брал рабов не реже двух раз в месяц, а колдунья лишь изредка. О странностях подобной системы Убеда не задумывался, не за то ему платят.

Поморщившись от обилия глупых и пустых мыслей кастеляна, Роне взмахом руки отпустил его. А купленных смертников велел Эйты доставить в подвал.

Уже в лаборатории он внимательнее осмотрел приобретение. Грязные, избитые, трясущиеся от страха. Мерзость. Особенно мерзко выглядел один — с рукой, замотанной окровавленной тряпкой. Именно его Роне распорядился уложить на алтарь, а остальных — запереть в кладовке с чарами стазиса, чтобы не испортились.

Этот этап приготовления демонского зелья Роне ненавидел за негигиеничность. Живые преступники, а затем их трупы в его идеально чистой лаборатории — отвратительно. Тем более сейчас, когда приходится доверять уборку Эйты, чтобы случайным взбрыком силы не уничтожить ценное оборудование и редкие ингредиенты.

И как только живут бездарные? Все приходится делать руками, это же кошмар какой-то! Немудрено, что они сначала заводят себе десятки слуг, а потом ругаются на их тупость и криворукость. Нет уж. Если вдруг ему суждено потерять дар совсем, то лучше сразу в Ургаш, чем вот так.

— Ну, рассказывай про драку, — велел Роне трясущемуся от ужаса смертнику. — С самого начала: вот дверь в камеру открывается, входит мальчишка. Что ты видишь и слышишь?

Висельник послушно вспомнил все: разговоры охраны, худого белобрысого юношу, почти удавшееся развлечение и внезапное нападение, явление Убеды в последний момент.

Копаясь в гнили и мерзости, по недоразумению называющихся разумом этого червяка, Роне морщился и поминал шиса. Чтобы обычный грабитель со связанными руками чуть не раскидал шестерых отпетых бандитов? Даже не смешно! Опять же, Убеда явно сразу планировал отдать его Шуалейде, называл товаром… с одной стороны, это логично — принцессе он продавал самых молодых и здоровых. С другой — все равно подозрительно. А с третьей — какая Роне на самом-то деле разница, кого Шуалейда перепугала до полусмерти, потерла память до состояния пятилетнего ребенка и отпустила с миром? Если ей ненароком попался профессиональный наемник, даже если убийца из гильдии — это уже не имеет значения. Шуалейда жива и здорова, мальчишка чистит навоз в конюшнях и радуется новой честной жизни, все идет своим чередом.

Впрочем, Ристану в любом случае надо спросить. У нее могло хватить ума нанять гильдию для устранения Шуалейды. Ничему-то ее жизнь не учит! Наверняка считает, что первое покушение на Каетано не удалось по чистой случайности, а уж второе-то, на Шуалейду, непременно увенчается сокрушительным успехом. А Темный Брат — так, деревенский дурачок, ничего не видит, не знает и уж тем более не вмешивается.

Ох, Ристана, Ристана! А ведь иногда кажется такой умной!

Закончив с висельником — света в его крови было с кошкины слезы — Роне тут же сунул руки под кран с ледяной водой. Желание вымыться было непреодолимым, хотя голыми руками он к висельнику и не прикасался.

— Тюф, все что осталось — твое, — бросил он хищно скалящейся из-под стола гоблинонежити.

Тюф обрадованно застрекотал, подпрыгнул…

И тут эфир взорвался. Башня Рассвета дрогнула. Система глушения связи вспыхнула и с громким шипением погасла. Роне еле осознавал происходящее, ничего не видя от боли — его самого рвали на клочки, корежили и ломали сошедшие с ума потоки. Все его силы уходили только на то, чтобы сохранить в этом кошмаре сознание и собственную суть.

Все закончилось так же внезапно, как началось. Стены башни Рассвета перестали оплывать, реальность — закручиваться узлами, а сам Роне смог вздохнуть и подумать: кажется, жив. Второй мыслью было: Шуалейда! Жива ли она? Что натворила эта ненормальная девчонка?

— Хозяин! Хозяин хороший! — еле пробивался сквозь мельтешение радужных пятен и гул встревоженный стрекот Тюфа. — Хозяин не умирать!

— Эйты, — выдавил хрип Роне и сморщился: ощущение было, словно Риль Суардис рухнул прямиком на него, а потом его вытащили из-под обломков, небрежно слепили в нечто человекоподобное и еще более небрежно оживили. — Да помоги же мне сесть, дрянь краснорожая!

Дохлый зург неохотно его поддержал, еще более неохотно подал воды. На удивление, лаборатория не пострадала. В смысле, в физическом плане все было в полном порядке. А вот в эфирном… Если бы Роне мог смеяться — сейчас ржал бы, как конь. Эфирная буря снесла все. То есть вообще все! И защитную систему, и связь с разбросанными по всему дворцу точками слежения, и его гордость и тему следующей диссертации — глушилку дальней связи…

Шис! А как же? Как же самое драгоценное сокровище?

Роне сам не понял, как сумел вскочить и броситься к зачарованному сейфу, где в трех слоях стазиса хранилось сердце светлого шера. Распахнул дверцу — магические запоры снесло бурей, а обычными замками Роне принципиально не пользовался — и схватил колбу обеими руками, прислушался… и выдохнул.

Ворованное, собранное из еле сросшихся лоскутов сердце дрогнуло.

Живое.

Слава Двуединым, живое.

Что будет, если данное богами сердце Дайма умрет, Роне не знал и проверять экспериментально не желал. В этом вопросе его исследовательский энтузиазм вчистую проигрывал банальному страху.

Бережно поставив колбу на место, Роне снова осмотрел лабораторию. Стазис требовалось немедленно восстановить, причем внутренний защитный слой следовало напитывать светом, а не тьмой. Где ж только его взять, свет?.. Хиссов камень — полон, вокруг него разноцветным облаком пульсирует концентрированная энергия: Линза выбросила столько, что хватило бы снести полгорода. Такого количества не смог поглотить даже алтарь, но и отпускать добычу он не умел. Но вот досада, вся эта энергия была исключительно темной.

К удивлению Роне, первый же энергокристалл, вынутый из шкафа, оказался полон именно светом. Да что там, все накопители сияли полным зарядом, причем больше половины — светлым!

— Шуалейда… — Роне от полноты чувств зажмурился и покачал головой. — Вот бы у тебя было столько ума, сколько силы, моя Гроза! Что же ты натворила, а?

Но этот вопрос пришлось отложить на потом. Сначала — восстановить стазис, заново запереть сейф, наложить защиту, подсоединить ее к алтарю на случай повторения бури.

Где-то через час усталый, но довольный Роне отошел от мерцающего лучшей в мире защитой сейфа с сокровищем и устало сел в кресло. Еще раз оглядел голые стены и позвал:

— Тюф!

Из стены высунулась довольная морда гоблинонежити. Костяные челюсти подрагивали, синие огни в пустых глазницах мигали и меняли тон.

— Добрый хозяин! Тюф будет служить!

— Почини это все, — махнул Роне на оплавленное зеркало и дыры в стенах там, где проходили нити системы глушения и перенаправления связи.

Гоблин радостно заскрипел и заверещал, выпрыгнул из стены и принялся скакать по комнате, дергаясь, словно сломанная механическая игрушка. От алтаря к нему тянулась темная пряжа, обнимала скелет вместо плоти, на концах пальцев свивалась в черные, алые и фиолетовые нити. Словно игла в руках безумного портного, Тюф мелькал повсюду, штопая камень и эфирные структуры.

— Неплохо, весьма неплохо! — раздался знакомый и почти родной голос. — Научишь?

Роне невольно улыбнулся. Ману вернулся, скумбрия одноглазая!

— Конечно, — отозвался он. — Сразу, как только изловишь гоблинского шамана. Тюфа на опыты не отдам.

— Нельзя Тюфа на опыты! Тюф хорошо служит! — тут же заверещала нежить.

Ману засмеялся и возник во втором кресле, напротив Роне. Не такой плотный, как некоторое время назад, но вполне, вполне!

— Рад твоему возвращению, дохлая ты камбала.

— Я тоже, — усмехнулся Ману. — Привет тебе из Ургаша. Извини, сувениров не захватил.

— Из Ургаша? — напрягся Роне.

— Ну да. — Ману пожал плечами. — Трудновато пять веков быть не совсем живой книгой. Пока я большую часть времени спал, было терпимо, а сейчас связь истончается… короче говоря, если бы девочка не устроила вот это…

— Погоди, ты что — мог не вернуться?

Роне ощутил совершенно нерациональный страх.

— Такая вероятность существовала. А, нет смысла об этом говорить, Ястреб. Было бы подходящее тело, а так… Сумрачная девочка очень вовремя устроила бесплатную раздачу слонов.

— Слонов?.. Это опять из сказок?

— Ага, что-то вроде того. Так что это было, Ястреб?

— Откуда я знаю. Может, ее муха укусила.

Какая именно муха, следовало немедленно выяснить. Увы, не сходя с места — не вышло. Ближайшее к башне Око Рахмана не откликалось, видимо, сгорело. А внимание, направленное на башню Заката, наткнулось на активный барьер. Проще говоря, Роне словно молнией шарахнуло. Вспышку головной боли, тошноту и выкручивающую ломоту в суставах он проигнорировал: жив и ладно, прочее успеется. Плохо было то, что сине-лиловый монолит не собирался никого пускать внутрь. Даже пару Герашанов — светлые, похоже, прибежавшие к девчонке сразу, как только началась чехарда с эфиром, ошарашенно стояли под дверью и переговаривались. О чем, Рональд не смог разобрать: то ли их щитов буря не затронула, то ли успели восстановить. Скорее первое — судя по тому, что Риль Суардис все же остался цел, алтарь Хисса хорошо исполнил роль громоотвода.

— Не думаю, что она жаждет поделиться подробностями, — покачал головой Роне. — Но выяснить все равно надо. Проклятье. Если с ней что-то случится, Дайм мне не простит.

— А сам-то себе простишь? — хмыкнул Ману и принюхался к свежесотворенной чашке какого-то вонючего чая.

— Не суть, — отмахнулся Роне. — В любом случае…

— Надо пойти и разведать, — за него закончил Ману.

— А почему бы тебе не пойти и не разведать? Ты же дух! — внезапно осенило Роне.

Но фокус не удался.

— Потому что я совершенно не уверен в том, что смогу вернуться из Линзы. Меня и так слишком часто заносит в какие-то странные места. Послушай доброго совета, Ястреб. Прекращай баловаться с некромантией. Быть нежитью тебе не понравится.

Роне только пожал плечами. Ну да, не понравится. Но кто бы его спрашивал! Он, между прочим, совершенно не планировал всего этого. Он хотел лишь свободы и безопасности. Ну еще может скромной должности Властелина Мира — когда-то давно, когда ему было лет пятнадцать.

— Слишком скромное желание для того Ястреба, которого я знаю, — ухмыльнулся Ману и отпил наконец свой вонючий чай. — Изумительный букет!

Роне тоже ухмыльнулся. Мог ли он предполагать в пятнадцать лет, что когда ему до Властелина Мира останется всего один шаг — до сумасшествия останется еще меньше? Наверняка именно так с ума и сходят. Сначала дома заводятся гоблины, потом начинаются дружеские разговоры с трактатами по некромантии. А потом, глядишь, и сам Темный Брат заглянет выпить бокал ардо и обсудить погоду в Ургаше. Впрочем, чего ждать-то? Ману Одноглазый уже распивает с ним какую-то дрянь, исключительно по ошибке называемую чаем.

— Ты никогда не умел ценить настоящий цуаньский чай, — укоризненно покачал головой Ману. — Никакой в тебе утонченности.

Да. Определенно — с ума Роне уже сошел. А раз так, что ему терять?

— Ладно, уговорил. Пойду и разведаю. Заодно хоть поговорим без взаимных обвинений шис знает в чем. Знаешь, Ману, мне безумно ее не хватает. Почти как Дайма.

— Знаю, Ястреб. Знаю.