Цирк можно с уверенностью назвать самым любимым народным развлечением. В южных провинциях Валанта и Скаленца он соперничает популярностью даже с бычьими скачками и боями. По традиции, цирк представляет для простого народа «истинное шерское волшебство»: фокусы, акробатику, постановочные бои, «чудесных» животных и музыку. Для большинства сельского населения это единственный способ увидеть магию, пусть и ненастоящую.

Путеводитель по Южному Побережью

Себастьяно бие Морелле, Стриж

24 день ягодника (неделю спустя), Суард

В лавке музыкальных инструментов маэстро Клайво было прохладно, сумрачно и пусто — чудесно прохладно и пусто, особенно по сравнению с жарой и столпотворением на площади Единорога. Но, к сожалению, оставаться в лавке было никак невозможно.

Себастьяно бие Морелле по прозванию Стриж, единственный ученик маэстро, одернул полотняную рубаху, по-карумайски повязал серый платок, пряча выдающие северное происхождение соломенные волосы, потрогал непривычную серьгу: тусклое серебряное кольцо, слегка покалывающее пальцы. Подпрыгнул, проверяя, не звенит ли в поясе или котомке. Погладил по гладкой деке красавицу-гитару. «До свиданья, моя прекрасная Шера», — шепнул ей, укладывая на моховой бархат. Вместо Черной Шеры взял со стены самую дешевую гитару, бережно обернул чехлом, повесил за спину.

— До свиданья, Сатифа, — кивнул экономке, глядящей на его сборы из открытой двери в комнаты.

Та осенила его на прощанье светлым окружьем и, пряча беспокойство, отвернулась.

Дверь лавки закрылась за Стрижом, проскрипев пять нот песенки о веселой вдове. Послеполуденное солнце тут же заставило его сощуриться и пожалеть об оставленной дома невесомой рубахе дорогого сашмирского хлопка. Натянув платок пониже на лоб, он направился к постоялому двору с харчевней «У доброго мельника». На углу, в тени дома, сидела прямо на брусчатке чумазая тетка в обносках.

— Милок, подай калеке на пропитание, — проныла она, выставляя напоказ вывернутую под странным углом, синюшную ногу. — Полдинга за-ради Светлой!

— Обнаглела совсем, — укоризненно покачал головой Стриж.

Тетка, разглядев знакомые синие глаза, пробурчала что-то нецензурное, вскочила и бодро побежала прочь. Стриж, ухмыльнувшись, продолжил путь.

Через несколько минут он отворил тяжелую дверь харчевни и замер на пороге, рассеяно моргая и оглядываясь. Прохладный зал с низким сводчатым потолком, едва освещенный четырьмя узкими окошками, был полон мастеровыми и приезжими артистами — вот уже лет сто все жонглеры, менестрели, барды и прочие акробаты предпочитали «Мельника» всем другим постоялым дворам.

Четверка артистов, с которыми Стриж так удачно познакомился не далее чем позавчера, расположилась за дальним столом, в уголке. Стриж увидел их сразу, едва вошел, но продолжал растеряно озираться. Наконец, его заметила высокая, полногрудая девица с тяжелыми каштановыми косами: фокусница Павена.

— Эй, Стриж! — Она помахала рукой. — Иди сюда!

Стриж радостно улыбнулся, делая вид, что только сейчас ее приметил, протиснулся между неподъемных дубовых столов и снял с плеча гитару и котомку.

— Светлого дня, — поздоровался он.

— Светлого, — отозвались тонкие, курчавые и очень смуглые брат с сестрой: жонглеры-акробаты родом из Сашмира.

— Куда-то собрался? — спросил усатый, коренастый мужчина, старший в труппе: глотатель огня и метатель ножей.

— Да так. Вот, подумал, неплохо бы снова увидеться, — пожал плечами Стриж и тут же сел на лавку рядом с фокусницей. — Здравствуй, укротительница полосатых. А где твой великий артист?

Он поцеловал фокуснице руку, глянул в глаза, напоминая о единственной жаркой ночи — если бы обстоятельства не переменились, она бы так и осталась единственной. Павена порозовела еще больше, засияла.

— Великий дрыхнет в своей шляпе. — Она кивнула наверх, подразумевая комнаты под крышей и шляпу, из которой вынимала мехового артиста на представлении, и оглядела Стрижа. — Какой ужасный платок. Ты уезжаешь?

— Ну… — протянул Стриж. — Вообще-то, да.

Он смущенно опустил взгляд — с видом кота, застигнутого над сметаной. Краем глаза он следил за реакцией циркачей. Старший, Хосе, насторожился. Акробаты смотрели на него с доверчивым любопытством. Павена — с надеждой.

— Ты поедешь с нами? — решилась она напомнить о своем предложении, сделанном той самой ночью. — Нам очень нужен музыкант.

— Так-так, — вмешался Хосе. — Нам не нужны неприятности. От кого ты бежишь? Если от городской стражи, даже не думай…

Стриж покраснел, закусил губу, потупился.

— Ну да, конечно, — пренебрежительно фыркнул Хосе. — Небось, соблазнил дочку кузнеца, а жениться неохота. Вот и драпает. Павена, зачем тебе этот мальчишка? Из него не выйдет толку. Лоботряс, разгильдяй и бабник.

— Не кузнеца, а оружейника! И я ее не соблазнял, она сама все придумала, — обиженно возразил Стриж. — И… я не навязываюсь. Не хотите, не надо! Без вас обойдусь.

Он вскочил, схватил гитару. Потянулся за котомкой, но ее держала Павена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Стой, Стриж. Нам нужен музыкант. — Она дернула его за рукав, заставив сесть обратно, и обратилась к старшему. — С тех пор как ты поругался с Орсетой, мы еле сводим концы с концами. Нам нужен музыкант!

— Хосе, ну что ты, в самом деле, — поддержал ее акробат. — Пусть едет с нами. Мы ж не зурги какие, бросать человека в беде.

— Зурги, не зурги, — проворчал старший. — Только мы едем в Мадарис. Оно тебе надо, мальчик?

— Мадарис так Мадарис, — пожал плечами Стриж. — Хороший город. Красивый.

— Там поблизости беспорядки, — тихо объяснила Павена. — Может быть опасно.

— Так поехали в Найриссу, — снова пожал плечами Стриж. — Сдался вам этот Мадарис.

— Ты можешь катиться хоть в Найриссу, хоть к шисову дыссу, — отрезал Хосе. — А мы завтра утром едем в Мадарис. Мне нужно забрать оттуда мать.

— Сейчас там наверняка никого из артистов, — вмешалась акробатка Лусиа. — А нам надо перед зимой заработать хоть что-то.

— Хочешь, поехали с нами, — предложила Павена. — Вряд ли кузнец будет искать тебя там.

— Оружейник, — упрямо поправил ее Стриж. — И вообще… я просто хочу съездить в Мадарис. К тете.

Павена хихикнула и погладила под столом его руку, Хосе покачал головой и уткнулся в кружку, а Лусиа с братом занялись остывающей похлебкой.

Вскоре циркачи отправились на площадь Единорога, давать последнее перед отъездом представление. А Стриж пошел наверх, чуток полениться перед бессонной ночью. За простыми, но добротными дверьми было тихо, лишь в дальней комнате лениво переругивались две девицы. Стриж уже отпер замок выданным Павеной ключом и наполовину открыл дверь, но что-то показалось неправильным…

Дверь распахнулась и с силой ударилась об стену. Там, где мгновение назад было горло Стрижа, просвистела сталь. А сам Стриж уже вертелся волчком, отбиваясь от вооруженного длинным кинжалом убийцы. Нырок, поворот, бросок — и через пару секунд Стриж прижимал к полу чернявого парня, слегка постарше и покрупнее его самого.

— Удобно на мне? — осведомился побежденный, глядя на Стрижа наглыми, похожими на крупные маслины глазами. — Или ты собираешься меня поцеловать?

— Почему бы и нет, — протянул Стриж, нежно поглаживая отнятым кинжалом смуглую шею противника. — Такой случай! И лежать удо…

Не успел он договорить, как парень вывернулся и после короткой борьбы ткнул его носом в пол, заломив руки.

— Так удобнее, братишка, — усмехнулся он, пряча кинжал в ножны за широким поясом. — Вставай, лентяй.

Стриж вскочил, снова готовый к нападению. Но нежданный гость уже сидел с ногами на кровати и копался в сумке. Через миг он победно извлек из нее коричневую бутыль с длинным горлом.

— О, какие изыски, — восхитился Стриж, отряхнулся и уселся рядом. — И не жалко кардалонского?

— За твою удачу, брат, — вмиг посерьезнев, Шорох поднял бутыль и отхлебнул.

— За удачу, — отозвался Стриж, принимая из рук брата бутыль и делая глоток.

— Ты уверен, что стоит ехать с цирком? Это долго.

— Нормально. Лишние три дня погоды не сделают.

Шорох покачал головой, вздохнул, хотел что-то сказать.

— Не бойся за меня, — опередил его Стриж. — Амулет будет действовать четыре недели, успею. — Он подергал серьгу. — И… просто не бойся.

— Это дело дурно пахнет, а ты всего лишь мальчишка, ставший мастером теней пару месяцев назад. На такие дела нужен кто-то посерьезнее. Лучше бы Воплощенный.

— Любое наше дело дурно пахнет, зато хорошо оплачивается, — пожал плечами Стриж и отхлебнул еще вина.

Ну, не Воплощенный — а кто их видел, Воплощенных-то? Ничего, он справится. Мастер не дал бы ему заказа, который невозможно исполнить.

— Пусть бы Седой ехал! Он старый, опытный, а сдохнет — не жалко. — Орис отнял у брата бутыль и поставил на пол. — Хватит пить. Когда вернешься, я тебе дюжину кардалонского поставлю. Хоть всех девочек Устрицы напоишь.

— А давай, как вернусь, махнем в Найриссу? Хочу на море. — Стриж мечтательно зажмурился. — Купим лодку… затеем рыбалку… Может, повидаемся с Леей и Кончитой, а, братишка?

— Махнем и повидаемся. Ты главное вернись.

Имперский тракт, к северу от Суарда

На следующее утро, едва рассвело, циркачи покинули столицу в головном фургоне обоза, вместе с купцом и его помощником. Удачно сбывший мануфактуру из Дремлинских предгорий купец вез обратно расписную керамику из голубой глины, что добывается на берегу Вали-Эр. А чтобы не скучать в дороге, взялся довезти артистов до поворота с Имперского тракта на Дремлинский.

Отрабатывать проезд пришлось Стрижу: купцу уж очень по вкусу пришлось мурлыканье под гитару. Придумывать на ходу мелодии и лениво перебирать струны Стриж мог часами, думая о своем и любуясь пейзажами. А любоваться было чем: по сторонам вымощенного трехсаженными плитами и обсаженного оливами тракта раскинулись поля, сады и виноградники, среди зелени там и тут виднелись беленые домики и ветряные мельницы. Временами, когда дорога поднималась на холм, справа виднелась широкая, в четыре перестрела, гладь Вали-Эр.

— И что вас несет в Мадарис, — незадолго до обеда посетовал купец, оглядывая разморенных жарой попутчиков. — Не слыхали, что ли, что там беспорядки? Все оттуда, а вы туда. Вот ты, Стриж!

Купец ткнул в него толстым пальцем с аккуратно подпиленным ногтем. А Стриж в который раз подумал: какой шис дернул его назваться случайной девице настоящим прозванием, а не любым выдуманным именем? Не так важно, конечно — все равно никто кроме Мастера с учениками его так не зовет, да и Хисс позаботится, чтобы все видевшие его слугу позабыли и внешность, и имя.

— Ты ж небось и меча в руках не держал никогда, — продолжил купец. — Да и зачем тебе меч? Вот что ты забыл в Мадарисе? Денег думаешь заработать… а поехали со мной к гномьим горам. Богатый, спокойный край, самое место для музыканта. Уж там тебе всяко лучше будет, чем под боком у этого нечестивца, забери его Мертвый.

Стриж слушал, кивал и потихоньку любопытствовал: а что за пророк? Откуда? А что там, под Мадарисом, делается? К сожалению, ничего полезного купец не знал. Слухи о гибели генерала Альбарра с полком пехоты догнали его уже в дороге, да и ехал он не через Тизаль, а много западнее.

Медного генерала купец искренне, до слез, жалел.

— Какой герой был! И зургов разбил, и Полуденной Марке укорот дал, и разбойную нечисть на юге повывел. А как его солдаты любили! Племянник мой под его началом служил, лет десять тому. До сержанта дослужился. Уж как хвалил генерала! При нем и порядок, и учеба — представь, заставлял солдат арифметику и историю с географией учить, чтоб, значит, дурить некогда было. И мундиры из лучшего полотна шили, по полтора империала за шутку! — Купец вздохнул, припоминая дивные прибыли.

К восхвалениям покойного Медного присоединились и помощник купца, и возчик, правивший фургоном. Даже молчун Хосе нашел несколько добрых слов для Фортунато Альбарра.

— Вот что толку от империи, а? Все эти шеры, дери их Мертвый, весь этот Конвент, — сокрушался купец. — Что бы им не послать какого светлого шера, да сделать из охальника кебаль на палочке? Да как у него язык повернулся назвать покойную королеву демоницей и потребовать казни принца с принцессой? И ведь есть сумасшедшие, верят. Тьфу! И Конвент — тьфу! Скоро вся Валанта заполыхает, а им и дела нет. А все темные! Будь у нас, как у людей, светлый придворный маг, давно бы навел порядок…

Вскоре от сетований купца у Стрижа начало сводить скулы, и он снова взялся за гитару. Слава Светлой, под ленивое бренчанье обиженные складки у губ купца разгладились, хмарь сменилась светлой грустью — а главное, он замолчал.

Так, под разговоры и гитарные импровизации, миновали первые три десятка лиг. Обоз двигался споро, останавливаясь лишь на ночь в маленьких городках или селах. Циркачи давали короткое представление, собирали скудные медяки и устраивались на сеновале.

В первый же вечер Хосе оттаял: с менестрелем труппа заработала чуть не вдвое больше, чем обычно. Недовольна была лишь Павена — слишком уж ласково, на ее взгляд, белобрысому гитаристу улыбалась хозяйка сельской таверны, вдовушка в самом соку, и слишком уж часто он улыбался в ответ. Недовольство фокусницы прошло, лишь когда Стриж, что-то неубедительно пробормотав насчет духоты на сеновале, прихватил одеяло и утащил ее ночевать на свежем воздухе, прямо на плоской крыше сарая.

Там же, под алмазной россыпью звезд на бархатном камзоле Хисса, Стриж услышал историю Павены. Грустную и обыкновенную историю.

Позапрошлой весной она потеряла отца, когда на их фургон напали лихие люди, мать же ее умерла намного раньше. Павене повезло, что она отходила от стоянки искать жалей-траву, когда разбойники резали артистов. Она спряталась в лесу и вернулась к догорающим остаткам фургона, чтобы похоронить изувеченные тела отца, двух женщин, одну из которых она иногда называла мамой, и дядюшки, качавшего ее на коленях и рассказывавшего сказки на ночь, сколько она себя помнила.

— И после этого ты снова на дороге? — спросил Стриж, накручивая на палец длинный темный локон.

— Это моя жизнь. Другой я не знаю, да и знать не хочу. — Она перекатилась на спину и закинула руки за голову, подставляя зацелованные груди лунному свету. — А смерть… все там будем, рано или поздно.

За следующие дни Павена научила его нескольким простым, но эффектным фокусам с картами. Она смеялась, что с такими руками и артистичностью он мог бы стать великим фокусником или профессиональным шулером. На это Стриж отвечал, что работа фокусников и шулеров больно нервная, так что он останется простым музыкантом.

— Простому музыканту надо уметь себя защитить, — говорила она, жонглируя двумя парами идеально сбалансированных и отточенных ножей с отлично знакомым Стрижу клеймом мастера Ульриха. — Дальше к северу неспокойно. Разбойники и Лесные Духи. — Лицо ее становилось вдруг таким же твердым и острым, как клинки в руках. — Учись, Стриж. Пригодится.

Он учился. Но оружие валилось из рук, а при виде порезанного пальца он побледнел и чуть не расстался с завтраком. Глядевший на это безобразие Хосе лишь сплюнул и велел Павене не тратить времени зря и подарить мальчику пяльцы. На что Стриж вспыхнул, заявил, что научится, всем покажет, вытребовал нож и тут же уронил его под колеса фургона.

— Отличный нож испортил! Восемь сестриц! — ругался Хосе, разглядывая погнутое лезвие.

— Ничего, — успокаивала его Павена. — У меня есть запасной.

Но больше своих ножей в руки Стрижу не давала.

Казалось, эта долгая дорога пролегает через какой-то другой, чуждый горожанину, но притягательный мир. Однообразные пейзажи, мерный скрип фургонов, разговоры купцов, схожие, как близнецы, маленькие городки, одинаковые представления и незнакомые лица — как листья, плывущие по осенней реке.

На пятый день добрались до развилки. Купец в последний раз предложил менестрелю отправиться с ним к гномьим горам. Получил отказ и, на всякий случай велев, если что, искать его контору в Дремсторе, на улице Золотой Кирки, повернул обоз на запад. А пятерка артистов направилась дальше на север пешком.

Хоть они потеряли в скорости, зато Стриж перестал ощущать себя братом-близнецом полосатого котяры, днями напролет дрыхнущего наверху фургона, подставляя солнышку то один бок, то другой. Деревеньки по дороге попадались часто, но они останавливались не в каждой. А после полудня седьмого дня добрались до первого после столицы крупного города, Беральдоса.