Внимание!

В связи с участившимися случаями нападений объявлена награда за каждого лесного духа, доставленного в муниципалитет. За живого 5 империалов золотом, за мертвого 3 империала.

Муниципалитет предупреждает об опасности путешествий по Старой дороге, а также путешествий в одиночку! Не пренебрегайте охраной и запасайтесь амулетами, отпугивающими диких ире! Приобрести их можно в муниципальной лавке артефактов по специальной цене в 1 империал.

Указ бургомистра Иверики от 2 снежника 609 г.

623 год, 19 день ягодника. Крепость Сойки

Энрике шер Герашан

До самого представления Энрике не спускал глаз с Шуалейды. Он ни на ломаный динг не поверил, что она собиралась всего лишь расколдовать розового ишака. Уж скорее ее внимание привлекла ирийская шлюшка.

Глядя на рыжую, что развлекала публику фокусами, Энрике злился. Прелестная белочка, воплощенная чистота и невинность! Отдается любому кобелю за серебрушку. И это — истинная шера, мислет-ире? Пусть полукровка, для чистокровной аура слабовата, не важно! Неужели она не могла найти другого занятия? Да любой землевладелец заплатит за то, чтобы зеленая шера пела песни его садам и виноградникам, в сто, в тысячу раз больше, чем она заработает в этом борделе на колесах!

Представление шло своим чередом. Под веселые гитарные переборы акробатки выделывали головокружительные номера на канате, притягивая взгляды не столько сальто и бланжами, сколько стройными ножками в разноцветных трико. Хмирец с непроницаемым лицом глотал огонь и сбивал влет яблоки, что бросал размалеванный клоун. Те же акробатки расцветили мелькающими в воздухе юбчонками вольтиж — лошадки умели не только тащить фургоны, но и задорно бегать по кругу, пока двое дюжих наездников перекидывали девиц один другому. Силач, как водится, мерялся силой со всеми желающими и посрамил немало самонадеянных юнцов. Более опытные солдаты лишь посмеивались: кто ж медведя голыми руками ломает? А в бою от тупой силы проку мало.

Пять десятков солдат, не избалованных развлечениями, столпились вокруг циркачей и облепили крыши казарм, оставив место в центре для принца с принцессой. Дети смотрели на арену горящими глазами, подпрыгивали, замирали и смеялись. Но Шуалейда нет-нет, да поглядывала на фургоны, пока мальчики восторженно пялились на погоню розового ишака за силачом, которому клоун сунул за шиворот морковку.

Под конец представления, в то время как дрессированный медведь катался на бочке и танцевал, шальная девчонка попыталась улизнуть. Прикрылась магическим пологом и нагло, под самым носом у полковника Бертрана, побежала к правому фургону: именно там пряталась рыжая шлюшка. Пришлось отлавливать.

Энрике накрылся непроницаемой даже для самонадеянной девчонки пеленой, догнал ее и, невежливо ухватив за плечо, повел за фургоны. Шу искренне удивилась. Она так и считала, что их отлучки из крепости никто не замечает и не может за ними проследить. Энрике же был убежден в том, что «тайные» вылазки учат их не надеяться на помощь взрослых, а принимать решения самостоятельно и осваивать новые знания со рвением, которое и не снилось благовоспитанным и послушным ученикам. Что, разумеется, не отменяло тщательного присмотра за самостоятельными детками.

Свою методу воспитания Энрике не придумывал сам, а всего лишь позаимствовал у собственного учителя, Светлейшего. И у своего патрона, названного отца — герцога Альгредо.

Родного отца Энрике почти не помнил. Пако бие Герашан, почтенный и весьма пожилой хозяин постоялого двора, едва успел порадоваться перед смертью благословению Двуединых. Благословение это пришло в семью с северным гостем, истинным шером, который по древней традиции провел ночь с его молодой супругой, Валенсией бие Герашан.

Вот только семейное счастье продлилось недолго. Почтенный Пако скончался от сердечной болезни, когда Энрике исполнилось три года. Едва закончился траур, Валенсия бие Герашан оставила двух своих пасынков с семьями владеть постоялым двором, а сама уехала в столицу, к двоюродной сестре, камеристке самой герцогини Альгредо.

И хоть Энрике происходил из простой семьи, в доме герцога его всегда называли шером, несмотря на то, что Цветную грамоту он мог получить лишь в шестнадцать лет. Мало того, герцог Альгредо лично взялся за его воспитание и обучение, стал ему вторым отцом. В десять лет Энрике по настоянию герцога отправился в столичный Кадетский корпус, на семилетнее обучение. Но не как протеже королевского побратима, а сам по себе, как и большинство будущих армейских офицеров.

«В отличие от бездарных сыновей титулованных особ тебе не нужна протекция, — перед отъездом в столицу сказал ему Альгредо. — Ты — истинный шер, твой разум и твои способности — вот единственное, что тебе требуется для поступления и обучения. Разумеется, я всегда помогу тебе в сложных ситуациях, но поверь, если ты сразу же научишься полагаться лишь на себя, сложных ситуаций будет куда больше. Я верю в тебя, Энрике. Я научил тебя всему, чему только мог за эти годы, и продолжу твое обучение, если ты вернешься в Суард».

«Я обязательно вернусь, ваша светлость, и буду служить вам и Валанте!»

«Ничуть в тебе не сомневаюсь, мой мальчик. Когда-нибудь я доверю безопасность короны тебе, пока же — учись не только тому, что преподают в корпусе. Я даю тебе внеклассное задание: будь внимателен, подмечай все мелочи, изучай тех людей, которые окажутся рядом с тобой. Найди себе достойных друзей. И непременно пиши мне, рассказывай все интересное. Я же буду держать тебя в курсе дел в Суарде».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Фактически так и началась служба Энрике в Тихой Гвардии, с тайной переписки и тайных же поручений герцога Альгредо. Тогда, в двенадцать лет, некоторые из них казались ему сложными и опасными. Да и были бы такими, если бы не тайный присмотр Дамиена Дюбрайна, тогда еще капитана МБ. Разумеется, о том, что капитан Дюбрайн полностью в курсе и незримо присутствует рядом, Энрике узнал далеко не сразу. Лишь перед самым выпуском ему удалось засечь слежку и встретиться лицом к лицу…

О, какое это было великолепное приключение! Ловушка, в которую «попался» Дюбрайн, потребовала от Энрике полугода напряженной работы, создания целой сети осведомителей, десятков хитрых комбинаций и тренировок на пределе сил. Ведь ему противостоял некто опытный и могущественный, чрезвычайно опасный для Валанты и всей империи…

И каково же было его разочарование, когда в результате тщательно продуманной операции он «поймал» майора МБ, любимого ученика Светлейшего! Правда, разочарование быстро сменилось гордостью, когда Дюбрайн вручил ему приказ о зачислении в Магадемию и стажером в Магбезопасность. Без экзаменов! Даже до выпуска из Кадетского корпуса!

Все до единого курсанты мечтали об этом, хвастались друг перед другом, что их на зачетах или практике заметили кураторы из МБ. Но все знали — МБ выбирает лишь одно-двух из выпуска, и то не каждый год. Куда больше шансов у выпускников Магадемии, с точки зрения семнадцатилетних кадетов — старых пней двадцати пяти, а то и тридцати лет от роду.

Правда, похвастаться стажировкой в МБ перед сокурсниками не удалось.

«МБ — не армия, Энрике, — сказал ему майор Дюбрайн. — Ты без сомнения получишь свой черный мундир, но вот носить его будешь далеко не всегда. Между МБ и Тихой Гвардией куда больше общего, чем может показаться стороннему наблюдателю. Поэтому герцог Альгредо и порекомендовал мне присмотреться к тебе, что ты можешь стать не просто героическим победителем мантикор, а ценнейшим сотрудником, способным действовать скрытно и принимать самостоятельные решения в самых нетривиальных обстоятельствах. Ты будешь официально принят в МБ через несколько лет, по окончании Магадемии, как это обычно и бывает. Лейтенантом, как и все. Однако имей в виду, что лейтенант моего отдела — это больше, чем капитан любого другого. Да и офицерское жалованье ты начнешь получать с этого лета».

«С этого лета? То есть я не поеду на каникулы в Валанту, к герцогу Альгредо?»

«Непременно поедешь, но уже будучи стажером МБ. Пришло время тебе разобраться во взаимодействии наших контор. Так что твой летний семестр начинается сразу после выпускных экзаменов корпуса».

Так Энрике еще на десять лет остался в столице империи, сначала студентом Магадемии, а там и аспирантом — параллельно со службой в МБ. В Суард же он вернулся уже лейтенантом МБ и доверенным лицом новой фрейлины, дочери бресконского графа Тальге. А также тем, кто должен был сделать Зефриду Тальге, свою первую любовь, королевой Валанты.

Самостоятельно. Принимая нужные решения в самых нетривиальных обстоятельствах. И заботясь о том, чтобы сама Зефрида Тальге не заподозрила его в «случайной» смерти королевы Марисы. Чтобы никто не заподозрил ни его лично, ни Магбезопасность и Светлейшего, нашедшего способ обеспечить Валанту одаренными наследниками.

А через несколько лет…

«Этот мальчик? — оглядев Энрике с ног до головы, король Тодор покачал головой и обернулся к Альгредо. — Если ты говоришь, Урмано, что он справится с обучением и охраной моих детей, так тому и быть».

«Он — лучший. Каетано и Шуалейда рядом с ним будут в полной безопасности».

«Я доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть, Энрике шер Герашан. Моих детей. Наследника престола и принцессу, истинную дочь трех Драконов. Ты отвечаешь за них перед Светлой Сестрой».

«Ты едешь в крепость Сойки, как лейтенант МБ, — напутствовал его Альгредо. — Но там будешь подчиняться полковнику лейб-гвардии Бертрану Альбарра: он отвечает за безопасность детей. Разумеется, ты официально командирован в его распоряжение. Приказ отдан Светлейшим и не может быть отменен никем, кроме Светлейшего. Возможно, тебе когда-то придется воспользоваться тем, что ты — фактически слуга двух господ. Во благо Валанты и империи».

Во благо.

Что ж, Энрике никогда не жаловался на свою службу в богами забытой крепости Сойки. Его портрет не печатали в газетах, его подвиги не восхваляли, и он ни разу не стоял в почетном карауле императорского дворца и не получал медалей. Ему исправно выплачивали жалованье, он так же исправно слал отчеты майору, а затем и полковнику Дюбрайну. Вот уже много лет он не вспоминал о слове «отпуск», не ждал повышения по службе и не мечтал об увлекательных путешествиях и приключениях, за которыми юнцы стремятся в Магбезопасность.

Однако он не променял бы свое захолустье ни на что другое, и посмеялся бы над тем идиотом, который решил бы, что присмотр за юной сумрачной колдуньей и ее светлым братишкой — скучное и совершенно безопасное дело. О нет. Эти цветы жизни не давали ему скучать ни днем, ни ночью. А уж как ему пришлось пополнять собственное образование, чтобы только отвечать на их бесчисленные вопросы и учить тому, о чем он сам имел лишь весьма смутное представление! Заодно и учиться самому — такому, от чего его преподаватели из Магадемии поседели бы.

Вот и сейчас ее шебутное высочество собралась ввязаться в то, от чего любая благовоспитанная девица упала бы в обморок. Но где благовоспитанность, а где ее высочество Шуалейда? Правильно. И рядом не лежали. Потому что…

Потому что благовоспитанная девица не выживет сама и не убережет младшего брата в той заварушке, что приготовил для наследников Валанты Светлейший. Не посвящавший скромного сотрудника МБ в свои планы. Однако интуиция подсказывала Энрике, что ночные охоты на гулей, случайно поднятые древние захоронения или тайные вылазки за хребет, в Зуржьи пустоши — сущие мелочи по сравнению с тем, во что эти детки ввяжутся потом. Когда цветы жизни дозреют до ягодок.

— И что ты собиралась делать? — Энрике загнал Шуалейду в угол между крепостной стеной и фургоном.

— Поговорить с ире.

— Тебе не о чем с ней говорить.

— Не тебе решать.

— Мне. Ты принцесса, не забыла? Принцессы не разговаривают с такими, как она.

— Как ты смеешь так говорить? Ты не знаешь, почему на ней ошейник, вот и не суди, — зашипела принцесса, упершись ладошкой ему в грудь и толкая прочь. — Она шера! Ты понимаешь? Истинная шера! Такая же, как ты или я!

Энрике на миг опешил и отступил. Шу тут же попыталась выскользнуть, но он схватил ее за руку.

— Погоди, Шу! — Что-то внутри него похолодело и оборвалось. — Какой еще ошейник?

— Что значит какой?

— Не горячись, пожалуйста. Что за ошейник?

— Рабский, Энрике. Ты же сам сказал — принцессам не положено говорить с рабами.

— Да не с рабами… Я вовсе не это имел в виду… шис…

Несколько мгновений они стояли, сверля друг друга сердитыми взглядами. До Энрике постепенно доходило, как же он ошибся — и какая же он сволочь! Рыжая не приманивала клиента. Она просила светлого шера о помощи. А он, безмозглый моллюск? Отвернулся!

Энрике с размаху засадил кулаком в каменную стену — так, что от боли вспыхнули алые круги перед глазами.

— Энрике, ты что?

— Прости. Я осел. Пойдем! — теперь уже он потащил Шу к фургону.

Откинув полог и увидев, что творится в фургоне, Энрике снова выругался.

Клоун с улыбкой, нарисованной алым на белом, тащил ире за связанные запястья к передку фургона, где болталась приделанная к стене цепь. Ире вырывалась и шипела, взблескивала и обжигала яростной зеленью. Почуяв шеров, она обернулась. В льдистых всполохах ненависти промелькнуло торжество. И тут же Энрике окатило волной ее надежды — на миг он оказался на дне моря: ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Шу проскользнула под его рукой и запрыгнула в фургон. Балаганщик вскинулся:

— Э… Вашмилсть… что?..

От него завоняло ужасом: не всякий день видишь, как десятилетняя девочка светится мертвенно-лиловым, а ее косы тянутся к тебе гремучими змеями.

— Она сбежать хотела… — Циркач не понимал, чем разгневал шеров.

— Отпусти ире, — велел Энрике, делая шаг к клоуну.

Тот попятился, украдкой складывая пальцы охранительным колечком.

— Быстро!

— Как скажете, Вашмилсть…

Циркач выпустил рыжие косички и оттолкнул ире. Не удержав равновесия, она упала. Энрике бросился к ней, отшвыривая с дороги циркача, поймал у самого пола. Заглянул в темноту лесных глаз.

— Прости, я осел.

Он коснулся свежего кровоподтека на скуле, исцеляя. И почувствовал ее — всю. Словно не ее били и насиловали, а его. Ярость темной волной поднялась в нем, готовая выплеснуться убийством. Но прикосновение прохладных пальцев к щеке вернуло его в реальность.

— Развяжи?

Открыв глаза, он обнаружил перед лицом связанные запястья.

Кивнув, Энрике срезал веревки. И, неожиданно для самого себя, обнял ире. Она прижалась доверчиво, словно он в самом деле заслуживал доверия. Она пахла горькими липовыми почками и свободой…

Треск дерева за спиной напомнил Энрике, что они не одни. И что полгода воздержания — не повод набрасываться на первую встречную шеру, оставляя Шуалейду без присмотра.

Энрике обернулся. Разъяренная Шу продолжала пугать клоуна. Ему уже некуда было пятиться: спина его вжалась в деревянную стойку, руки судорожно шарили по полотну, а расширенные глаза не отрывались от колдуньи. Похоже, времени прошло всего ничего — Шу не успела свести его с ума, слава Светлой!

— Ваше высочество! — рявкнул Энрике.

Шу вздрогнула и обернулась. Сиреневое сияние угасло, позволив хозяину цирка со всхлипом вздохнуть.

— Стоит ли мараться убийством? — спросил он куда мягче, видя, что Шуалейда уже пришла в себя.

— Не стоит, — ответила Шу и тут же повернулась обратно к циркачу.

Встретив снова светящийся взгляд встрепанной девчонки в простеньком платье, тот хрюкнул и попытался слиться с деревяшкой.

— Энрике, ты можешь снять ошейник?

Он тут же дотронулся до металла, прощупал плотное сплетение потоков в нем, попытался их разъединить. Не вышло. Ошейник явно делал опытный и сильные артефактор.

— Не выходит.

Шу сделала еще шаг к циркачу и потребовала:

— Дай ключ!

Тот молчал и не шевелился, даже не моргал. Тогда Шу сама протянула руку и рванула цепочку с его шеи. На коже остался глубокий след, тут же налившийся кровью, но Шу не обратила внимания на такую мелочь. Схватив ключ, она бросилась к ире, но, как ни старалась, ошейник не поддавался.

— Ш-ширхаб!.. — дальше последовало заковыристое выражение, явно подслушанное от полковника Альбарра. — Почему не открывается?!

Шу и Энрике одновременно посмотрели на циркача: тот побледнел и начал сползать по стенке, но порыв ветра встряхнул его и приподнял над полом. Клоун сдавленно захрипел.

— Что? Говори по-человечески, — приказала Шу.

— Отпусти его, задохнется.

Голубое щупальце ослабло, балаганщик тяжело шмякнулся об пол коленями.

— Ну?

— Купить… — просипел он.

— Зуржье дерьмо!.. — скривилась Шу и запустила руку за пазуху. — На.

В поплывший грим клоуна полетела горсть серебряных и золотых монет.

— Сделка?

— Сделка…

— Чтоб через час духу твоего не было, — бросила Шу.

— Но… как же… — Циркач переводил растерянный взгляд с Шу на Энрике и обратно, не забывая, впрочем, шарить по полу в поисках монет.

— Ты с кем споришь, троллья отрыжка? — мягко спросил Энрике.

— А… я что… — клоун съежился и опустил глаза.

Принцесса фыркнула и, резко развернувшись, пошла прочь. Подхватив ире на руки, Энрике вслед за Шу выскочил из фургона. Только отойдя от цирка на десяток шагов, она остановилась и обернулась.

— Ну?

— Что?

— Отпусти ее.

Отпускать уютно умостившуюся на руках ире не хотелось, но Энрике подавил неуместные желания. Он осторожно поставил ее на землю — и только слегка вздрогнул, когда рыжая косичка мазнула по щеке.

— Как тебя зовут? — спросила Шу.

— Бален, — после секундного колебания ответила ире.

— А я Шуалейда.

Шу осторожно приблизилась к ире, вставила ключ в замочную скважину на ошейнике: тот затрещал и распался на две дуги. Поймав железки, Шу протянула их вместе с ключом Бален. Но та отшатнулась и замотала головой. Вспыхнув острой синевой, Шу разломала ошейник и бросила под ноги Бален.

— Пойдем с нами?

— Шу, вернись. Бертран не поймет, если ты исчезнешь посреди представления.

— Да, ты прав. Отведи ее в мою комнату. — Шу снова повернулась к Бален. — А ты дождись меня, пожалуйста.

Ире, заворожено глядевшая на обломки ошейника, кивнула. Зеленое сияние изменилось — если раньше оно отдавало пожухлой горечью, то сейчас радостно и зло взблескивало, как слюдяные стрекозьи крылья.

Коснувшись ее руки, Энрике позвал:

— Идем. Тебе надо поесть. И полечиться не мешает.

Ире смотрела вслед убегающей девчонке, пока та не скрылась с глаз. И только когда Шу завернула за фургон, обернулась.

Ослепительная улыбка — я свободна! — чуть не сшибла Энрике с ног. Сейчас, счастливая, Бален совсем не походила на то испуганное создание, увиденное им у ворот. Она вложила пальцы в его протянутую руку — доверчиво и царственно.

— А как твое имя? — ее голос был хрипловатым, прохладным и мелодичным. Как шум лесной речушки по камням, свежий, манящий — пить, не отрываясь. Энрике прикусил язык, прогнать морок. Чтоб это воздержание!

— Энрике шер Герашан.

— Энрике… — она тронула его имя губами, словно сладкую конфету, и улыбнулась. — Спасибо, Энрике.

— Не мне. Ее высочеству. Идем.

Бален сделала несколько шагов, легко, почти не опираясь на его руку. Вот только не совсем уверенно. Кинув взгляд вниз, на ее ноги, Энрике помянул зуржью кровь и, не спрося, подхватил на руки.

Почти бегом он донес Бален до комнаты Шу. Поставил на пол, сунул в руки кружку воды. Молча, стараясь на нее не глядеть, намочил чистую салфетку — но все время чувствовал на себе ее взгляд, теплый и любопытный, как беличьи лапки. Так же молча она позволила ему промыть и залечить пораненные ноги, провести руками вдоль тела, определяя, что еще требует лечения.

Нащупывая очередной свежий рубец или старый шрам, вбирая руками боль, Энрике кусал губы и убеждал себя, что не нужно сию секунду рвать мерзавца-клоуна на части.

— Энрике? — шепнула Бален и коснулась его лба. — Не надо…

Прохладные пальцы вывели его из транса. Он раскрыл глаза, поднял голову.

— Надо, — голос не слушался и хрипел. — Надо, Баль.

В ответ она улыбнулась светло, восторженно и хищно, и коснулась пальцем его рта.

— Этого не надо, — она показала красное пятно на подушечке; блеснули острые клыки.

Тут только он почувствовал боль в прокушенной губе. И — ее ярость, такую же бритвенно звонкую, как его собственная. В лиственных раскосых глазах светилось то же обещание смерти, что переполняло его. Сейчас Бален походила на тоненькую, с необыкновенно красивым узором на спинке йуши, укус которой убивает мантикору. Пьяный запах тисовых ягод будоражил, как предвкушение погони: мягкими лапами — сквозь лес по следу, вместе. Ловить напряженными ушами шорохи и шелесты, носом — аромат страха, пряный и терпкий, как свежая кровь жертвы.

Энрике поймал ее руку, поднес ко рту и прикусил — там, где была его кровь. Уловил мгновенную дрожь и зеленым всполохом обещание: вместе!

Напряжение мешало дышать, требовало гнать добычу, впиваться в горло. Требовало бросить жертву к ногам волчицы, а потом… глухой рык зародился в глубине горла, зеленые глаза — близко-близко — блеснули голодным отсветом. Руки сами потянулись зарыться в путаницу рыжих кос, притянуть…

Подавив порыв, Энрике отступил прочь и отвернулся. Медленный глубокий вздох, сосредоточиться на белых и голубых потоках, успокоить завихрения, выровнять… все. Теперь, пока не понадобится для дела, волк внутри него будет спать.

Уже спокойный, Энрике принялся хозяйничать: холодный ужин на столе дожидался возвращения Шу.

— Баль. Можно называть тебя так?

— Да, — кивнула она, но садиться за стол не спешила.

— Ты давно с цирком? Иди сюда. — Показал глазами на стол.

— Три года с лишним.

Она отвечала спокойно и ровно. А Энрике чудилось тугое кольцо свернувшейся уйши — и мускусный запах волчицы, выбравшей своего волка.