Смертный приговор, утвержденный Гражданским судом, может быть заменен на пожизненные каторжные работы, назначаемые по усмотрению местной власти, так-то: добыча полезных ископаемых, строительство дорог, прокладка тоннелей и т. п. Также контракт на исполнение смертного приговора может быть выкуплен истинным шером категории дуо и выше. В данном случае шер, выкупивший контракт, берет на себя все гарантии того, что приговоренный полностью безопасен для общества. Каким образом шер этого добьется, остается на усмотрение шера. Смертник, чей приговор выкуплен, находится в статусе раба. В случае бегства от шера, владеющего его контрактом, раб должен быть либо возвращен владельцу, либо убит во исполнение изначального приговора. Шер, владеющий контрактом, имеет право распоряжаться жизнью и смертью приговоренного, а также отпустить его на свободу. Однако если приговоренный нарушит закон снова, шер понесет наказание, соразмерное правонарушению, вплоть до смертной казни.

Новое Шерское уложение

24 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда

— Кастелян Гнилого Мешка, бие Убеда по повелению вашего высочества, — объявил гвардеец, пропуская в покои Шуалейды невзрачного человечка и волну отчаяния со страхом.

Шуалейда бросила котенка на диван и отвернулась к окну. Усталость и безнадежность последних дней вдруг навалились, пытаясь согнуть плечи. Глубоко внутри зашевелился привычный голод, а вместе с ним — совесть. Стоит ли снова пугать каторжников? Сейчас это не необходимость, а всего лишь потакание собственным слабостям. Хочется выместить злость и обиду, почувствовать чужой ужас и свою безграничную власть… какая гадость! Она ведет себя хуже, чем Бастерхази!

— …лучший товар для вашего высочества…

— Пойдите вон, — резко обернувшись к дверям, оборвала она кастеляна.

Бие Убеда осекся на полуслове, а сама Шу замерла, не окончив жест.

Там, у дверей, сияло золотом сокровище. Редчайший дар. Золотой свет, опутанный жемчужными и антрацитовыми нитями, словно сетью, бился в такт ее сердцу, вдруг подскочившему к самому горлу. Сквозь плотный кокон — редчайшего дара искусства с проявленной кровью сразу Хисса и Райны — виднелся молодой мужчина, полуголый, связанный, избитый и грязный. Он стоял на коленях, мокрые соломенные волосы падали на лицо, не позволяя разглядеть глаз. Нестерпимо захотелось дотронуться, почувствовать ладонями тепло его кожи и дивной магии. Светлой, несмотря на черные нити в его ауре: идущее от него сияние было чистым благословением Райны.

«Мое! Хочу!» — заверещала голодная пустота внутри.

— Ваше высочество… — начал кастелян, но Шу махнула рукой: молчать.

Что это? Ловушка? Подарок богов? Ошибка? Или… Нет, никаких «или». Светлый шер искусства не может быть убийцей. Надо немедленно исправить недоразумение!

«Еще как может, — напомнила голодная пустота, — вспомни, сколько крови на руках у полковника Дюбрайна. А вспомни светлого шера Люкреса Брайнона? Он ли не убийца? Этот шер — мой! Моя законная добыча!»

Да нет же, наверняка нет! Нельзя думать о незнакомых шерах плохо, нужно сначала разобраться во всем, убедиться в ошибке — и отпустить его.

«Нет! Мое!» — заплакала голодная пустота, и Шу вздрогнула от боли: показалось, что у нее отняли что-то очень дорогое и важное. Но она сжала зубы и шагнула к дверям, намереваясь немедленно освободить светлого шера от веревок — боги, он же совсем не владеет собственным даром! Нити жизни и смерти так плотно переплелись, связывая золотую сердцевину магии искусства, что он, наверное, и не знает, что он истинный шер. Иначе не позволил бы надеть на себя ошейник смертника.

Запутавшаяся в сумбуре голода и собственных мыслей Шуалейда сделала еще шаг к нему и вдруг поняла: его страха не слышно! Ни страха, ничего — золотой кокон ограждает разум и эмоции шера.

— Кто это? Откуда? — спросила она у бие Убеда, мимолетно удивившись металлическому звону своего голоса.

Кастелян вспыхнул ужасом и попятился, но начал:

— Себастьяно бие Сомбра, приговорен к смерти за грабеж и убийство, второй — Сайфуддин бие Насух, мошенничество и шулерство…

Второй смертник — Шу только сейчас заметила его — задрожал, съежился и заскулил. А шер… шер наконец поднял на нее взгляд, и его природный ментальный барьер прорвался, сметая глупые и неважные слова кастеляна.

На Шуалейду хлынуло изумление. Восторг. Любопытство. Надежда. И ни следа страха или неприязни — наоборот, синие глаза шера звали: подойди, дотронься!

«Мое! Мое-е!» — захлебнулась отчаянным криком пустота внутри.

«Мое», — согласилась Шуалейда и приблизилась к шеру: не касаясь пола, безумным видом вгоняя бие Убеду и второго раба в панику… Да плевать на них, на все плевать! Она нашла сокровище!

Она коснулась спутанных прядей. На миг показалось, что нити светлого дара обвивают руки, поднимаются, оплетают ее всю — нежно и горячо, словно поцелуи любовника. И ее усталость вместе со злостью на весь мир тают, она сама наполняется светом и предчувствием счастья…

«Идеальная совместимость дара», — подумалось почему-то «лекционным» голосом дру Бродерика.

И тут же голосом Дайма: «Драконья кровь слишком большая ценность, чтобы разбрасываться ею. МБ принимает в свои ряды не только чистых душой, наивных светлых юношей. Иногда от бывшего убийцы или мошенника пользы даже больше, он не боится запачкать руки и понимает, как мыслит другая сторона. Умеренный цинизм, моя Гроза, необходим не только при моей работе, но и при твоей. Как ни крути, а мы с тобой в чем-то коллеги».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Улыбнувшись горько-сладкому воспоминанию, — драгоценные крупицы счастья, подаренные ей Даймом, она будет бережно хранить и с любовью перебирать еще очень долго, возможно, всю жизнь, — Шу провела ладонью по волосам золотого шера, подняла его лицо за подбородок. В синих, как разряды молний, глазах сияло восхищение, смешанное с азартом и желанием. Его левая бровь была рассечена, под светлой кожей скулы наливался синяк, на разбитых губах запеклась кровь.

Шу вздрогнула от удовольствия, почувствовав одновременно его желание и боль: треснувшее ребро, затекшие от веревок руки, ушибы и ссадины. Она судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы: боги, как же сладко! Оттолкнула его, заставив опустить голову.

Подумала отсутствующему Дайму: я знаю, ты поймешь. Ты сам учил меня не страдать попусту, а действовать. Использовать все возможности. Вот она, моя возможность сохранить здравый рассудок. И принять то, что ты выбрал не меня, а Бастерхази.

Я дам шанс и себе, и золотому шеру. Не как наивная девочка, чистая душой. А как принцесса Суардис, Зуржья Погибель и Хозяйка Ветров.

И как принцесса Суардис, я позабочусь и о втором смертнике. Он — тоже мой подданный.

Она бросила опасливо мнущемуся у дверей кастеляну:

— Беру.

Тот вздрогнул и пробормотал:

— Благодарю, вашсочство…

— Обоих. Счет казначею, — велела Шу и забыла о кастеляне и всем прочем мире.

Кроме золотого шера.

Она снова коснулась его макушки и замерла: казалось, сквозь пальцы струится утреннее солнце, что ее ласкает и согревает ветер, пахнущий луговыми травами. Чудо, настоящее чудо!

Отдавать истинного шера в рудники — несусветная глупость и расточительство. Тереть ему память — тоже. Но и отпустить его, простить все, что он натворил — тоже нельзя. Суардисы всегда славились справедливостью. А значит… значит… Она даст ему шанс искупить преступления верной службой. Присмотрит за ним. Испытает его. Ведь просто дать ему помилование и свободу несправедливо и опасно. Если он хочет начать жизнь с чистого листа, пусть докажет, что достоин. Что готов забыть преступное прошлое и стать верным слугой Суардисов.

И Шуалейда никогда ему не напомнит о прошлом.

Запустив пальцы ему в волосы, Шу побудила барда поднять взгляд.

— Хочешь забыть о прошлом и получить новую жизнь? — спросила она, и башня Заката зашелестела сотней голосов:

— Хочешь?..

— Хочешь?..

— Да, хочу, — восторженно глядя на Шу, ответил золотой шер. Искренне. От всего сердца. В этом Шуалейда могла бы поклясться собственным даром. — Моя прекрасная принцесса, — добавил он.

От звука его голоса Шуалейду пронзило наслаждение. Изумительные, волшебные обертоны! Завораживающие!

Завораживающие… о боги… истинный бард! Нет-нет-нет, она ни за что его никому не отдаст. Раз уж Двуединые ниспослали ей подарок, она с благодарностью его примет.

Шу осторожно провела ладонью по его мокрой щеке. Коснулась пальцами губ и вздрогнула от жаркого удовольствия: он прижался лицом к ее ладони, потерся губами и вздохнул, словно прошептал ее имя…

Все благие намерения, все правильные мысли из головы, оставив затягивающую, манящую теплом и негой пустоту. И в этой пустоте Шу кружилась и качалась, словно в морской пене — может, миг, а может, вечность, она не знала и не хотела знать.

— Ваше высочество! Шуалейда! — вдруг ворвался в наваждение сердитый голос Бален. — Шу!

Вздрогнув, она вынырнула в реальность и встретилась взглядом с синими, затуманенными и растерянными глазами золотого шера. Он тоже вздрогнул, словно и его вытащили из блаженного забытья, и вдруг улыбнулся — радостно, удивленно.

— Шу! Что ты делаешь? — потребовала ответа Бален.

Она, наконец, перевела взгляд на подругу.

— Что должно, — уверенно ответила Шу.

— Ты не собираешься развязать нашего гостя? — Баль развела запястья, словно освобождаясь от веревок.

— А… точно!

Она и забыла, что на светлом шере веревки. Ведь это просто веревки, их сбросить — всего лишь пожелать. Ей придется привыкнуть к тому, что он совершенно ничего не умеет. И, конечно же, научить его. Они будут изучать магию вместе, это… это так здорово!.. так горячо!..

Шу окатило жаром предвкушения, она уже представила — как это будет, сплетаться эфирными потоками, быть одним целым… ох. Кажется, она торопит события.

— Вставай, — велела она, снова касаясь горячей щеки и с удивлением обнаруживая, что кровоподтека нет, бровь цела.

И ребро она исцелила, сама того не заметив — и не потеряв ни капли энергии. Напротив, она чувствовала себя полной сил, словно не лечила, а играла с каторжником в «ужасную колдунью». Только в этот раз все было иначе — все равно как если бы вместо жирной баранины она ела фруктовое суфле.

Вот она, совместимость дара. Бастерхази был кое в чем прав: ей срочно нужен подходящий любовник. И она его нашла.

Золотой шер поднялся, оказавшись выше Шуалейды на ладонь. Он по-прежнему не отрывал он нее взгляда и едва заметно улыбался — доверчиво, восхищенно и без малейшего страха.

Шу провела ладонью по его стянутым за спиной рукам, отмечая, как крепко и мудрено его связали. Словно опасного головореза. Смешно! Как будто веревки могут остановить истинного барда.

— Ну здравствуй, мой светлый шер, — сказала она, отбрасывая веревки прочь.

— И вам светлого дня, ваше высочество, — удивленно ответил он, склоняя голову.

Глубокий, мягкий баритон обволакивал, откликался дрожью в животе. Таким голосом надо петь серенады и признаваться в любви. О да, серенады, дар искусства…

Ощущение близкой опасности обожгло льдом, заставило напрячься — и прояснило мысли.

А ведь он вполне себе пользуется даром, пусть и неосознанно! Всего пара слов, и она тает, как шербет на солнце! Так она забудет обо всех своих намерениях, и вместо испытания он сразу получит… да все что пожелает он получит, едва назовет ее по имени.

Нет уж.

Она быстро приложила пальцы к губам золотого шера и велела:

— Молчи.

Безымянный шер (его имя, названное бие Убеда, Шуалейда прослушала) недоуменно улыбнулся, но промолчал. Зато взял ее руку в свою и поцеловал пальцы. Горячо-о… Боги, как же горячо! И совсем не хочется думать, какая опасность ей угрожает рядом с истинным бардом. Да какая опасность, в самом-то деле! Она — могущественная сумрачная колдунья, рядом с ней он, что котенок.

Нет. На котенка он не похож. Скорее уж тигр. Молодой, полный сил тигр… нет, все же не взрослый тигр — слишком тонкий, изящный, еще не заматеревший. Тигренок-подросток.

— Я буду звать тебя Тигренком, — сказала она и с удовлетворением отметила, что ощущение близкой опасности ослабло. — Чш-ш, молчи.

Шу снова коснулась его губ, накладывая заклятие. Тигренок кивнул, принимая условия, и взбудораженные эфирные потоки утихли.

— Шу? — растерянно спросила Бален, так и застывшая посреди гостиной.

В одно это слово уместилось и удивление поведением подруги, и возмущение тем, что на шере все еще рабский ошейник, и требование немедленно прекратить его мучить.

— Проводи Тигренка в ванную на втором этаже, — проигнорировав все, велела Шу. — Я сейчас приду.

— Куда девать второго? — Баль кивнула на так и стоящего на коленях полуобморочного шулера.

Сделав пару шагов к мужчине и дотронувшись пальцами до его потного от сраха виска, Шу спросила:

— Готов жить честно?

— Да, вашми… вашсочство! Да! Коне…

— Чш-ш!

Шулер заткнулся, с Шуалейда сделала ему короткое внушение:

— От азартных игр тебя тошнит. От лжи у тебя понос. Тебе нравится помогать людям.

По телу шулера прошла судорога, он резко выдохнул и сорвано прошептал:

— Благодарю, ваше высочество.

Поморщившись — грубая работа, для тонкой остро не хватает знаний и опыта — Шу попросила Бален:

— Отдай его барону Уго, пусть определит на работу.

— Ладно, — хмуро кивнула та, всем своим видом обещая вытребовать ответы на все вопросы, как только они останутся наедине.

— Скоро вернусь, — пообещала Шу и сбежала.

Следовало добыть Тигренку одежду и подумать, что же делать дальше. Намерение дать Тигренку шанс на искупление и новую жизнь безусловно прекрасно. Но как-то Шу пока плохо себе представляла, что именно она будет с ним делать. То есть представляла, но все это было как-то… непохоже на искупление.

Все. Хорош метаться. Хватит того, что я завела себе кота. Тигренок, конечно, не Морковка, зато красивый. Золотой тигр в черную и белую полоску… м-м… а какой он теплый…

Она улыбнулась, вспоминая сладость его дара, и еще раз поблагодарила Двуединых. Она будет ценить и беречь их подарок!

А с недовольством Бален… ну, Бален же умная, она все поймет. Не как Бастерхази. А правильно поймет. Потому что Шу ей все- все объяснит сразу.

Может быть, тогда хоть с Тигренком все получится как нужно, а не как с Даймом и Роне? На этот раз она не станет прятать голову в песок. Она не трусиха. Она — Суардис.

В спорах с самой собой она дошла до так и не разобранной отцовской гардеробной, выбрала Тигренку костюм поскромнее и отправилась обратно. Занятая мыслями, Шу не обращала внимания, куда идет, пока не столкнулась нос к носу с взъерошенной девицей, нагруженной ворохом одежды.

— Не видишь, куда… — начала Шу, осеклась и засмеялась: девица в зеркале засмеялась в ответ. — Ваше высочество сегодня удивительно умны, — пропела Шу, приседая в реверансе. — Спутали зеркало с дверью, забыли, что можно взять все эти сорочки, не выходя из комнаты. Что еще ваше высочество сегодня сделали великого?

«Впали в маразм, — проворчала совесть. — Купили светлого шера, обидели Бален и вот-вот наступите на те же грабли. Ну, будем объяснять все, как есть или опять струсим?»

При воспоминании о том, что получилось в прошлый раз, когда она струсила быть честной, лучезарное настроение померкло. Нет уж, хватит. Потерять еще и Тигренка она не готова. Так что Бален придется выслушать ее и принять факты.

А Шуалейде — надеяться, что после сеанса откровенности она не потеряет единственную подругу.

В гостиной бушевал небольшой ураган. Злость и обида Бален метались по комнате вихрями острого хризолита и волнами темно-еловой горечи. Сама она сидела в кресле лицом к двери, выпрямившись и сжав губы.

— Ну? Ты пришла в себя? — фыркнула Баль, едва Шу переступила порог.

Шуалейда пожала плечами, бросила одежду на пол и опустилась в соседнее кресло.

— Пришла.

— Вот и хорошо. Давай я отнесу одежду, а потом ты его освободишь, — сказала Баль, вставая.

— Нет! Я…

Шу вскочила и нервно схватила первую попавшуюся рубаху, прижала к груди, словно кусок ткани мог как-то защитить ее от неприятного разговора.

Бален посмотрела на нее удивленно и сочувственно.

— Не надо самой. Ты принцесса, а не служанка. Кстати! Тебе не кажется, что сегодня не стоит оставлять Кая одного? После покушения он не в себе. А светлого шера я сама освобожу, ты не волнуйся.

Шу выдохнула, заставляя себя успокоиться и не трусить. Бален права, она зря забыла о Кае. А ведь скоро второе оглашение перед свадьбой. Надо срочно придумать план! Но перед глазами снова золотое сияние, растерянная улыбка…

— Отдай же! — Баль рванула у нее из рук рубаху.

— А? — Шу вздрогнула и потянула белый батист обратно.

— Да что с тобой! Тебя что, Бастерхази околдовал?

При звуке ненавистного имени растревоженные стихии забурили, закружились, и подспудный страх выплеснулся обрывками образов. Тающие в волшебном огне дома и человеческие силуэты; серебряный скорпион на черном алтаре; живое сердце, пульсирующее в колбе; мертвые алые глаза и разметавшиеся по траве седые волосы; падающая на траву земляничная корона Суардисов…

— Нет. — Шу встряхнула головой, отгоняя наваждение… нет, откладывая его в закрома памяти, рассмотреть и обдумать потом. — Никто меня не околдовал. Наоборот, я пришла в себя. Бален, я не отпущу Тигренка.

Баль выпустила рубаху и отступила на шаг.

— Почему?

— Потому что… — Шу запнулась, вздохнула и велела: — Сядь. Мне нужно тебе кое-что объяснить.

Пожав плечами, Бален села. Хмуро уставилась на Шу.

— Хорошо, я слушаю.

— Ладно, я… Мне нужен любовник. Мой собственный любовник, Баль. Не твой муж. И не чужой возлюбленный, как… Дайм.

— В смысле чужой? Он же влюблен в тебя, как мальчишка.

— В меня — как мальчишка, а в Бастерхази — как взрослый мужчина. Дайм сделал свой выбор. Еще тогда… — она скривилась, не в силах даже произнести имени Люкреса.

— Погоди… как? С чего ты взяла? Полковник не мог! — Бален вскочила, сжимая кулаки, метнулась к окну. — Он же светлый, а Бастерхази — чудовище! Полковник Дюбрайн никогда бы не стал доверять этому мерзавцу! Никогда! Ты ошибаешься.

— Я не ошибаюсь, Баль. Я видела их. Они… любят. Оба. Не меня… — закончила она совсем тихо.

— Шу… я не понимаю… — Баль подбежала к ней, присела на корточки перед креслом, взяла руки Шу в свои. — Что ты видела? Наверняка тебе просто показалось…

— Они светились так же, как вы с Энрике. Золото истинной любви. Тут захочешь, не ошибешься.

— Но… Я тоже видела! Вас с полковником Дюбрайном. И золото любви. Ты точно что-то путаешь.

— Не путаю, но это еще не все, Баль. Я не говорила тебе… я струсила, понимаешь? Я боялась, что если скажу, ты не поймешь, обидишься… решишь, что я предала тебя… но… Бастерхази, он… — зажмурившись для храбрости, Шу выпалила: — Он был моим любовником.

Бален молчала.

Шу открыла глаза.

Бален смотрела на нее встревоженно и сочувственно.

— Баль?..

— Зачем, Шу? Нет, я понимаю, он может очаровать кого угодно, он же менталист, но и ты…

— Я любила его, — тихо прервала ее Шу. — Я хотела… мы хотели… вместе. Втроем… — слово «единение» она так и не сказала, было слишком больно. До слез.

— Ну что ты, Шу, не плачь, все хорошо. — Бален обняла ее, прижала к себе. — Ты вовремя поняла, что он такое. Подумаешь, ошиблась, с кем не бывает. И насчет Дайма ты ошибаешься, Дайм любит тебя. Он обязательно вернется, и ты поймешь…

— Что я пойму, Баль? Что между взрослым опытным шером и глупой девчонкой полковник Дюбрайн выберет равного себе? Я уже это поняла. Знаешь, я… я понимаю его. Бастерхази, он… если он любит… он… — Проглотив всхлип, Шу утерла мокрые глаза. — Неважно. Что было, то прошло. И мне надо как-то жить дальше. Без Дайма. И без Бастерхази.

— Что без Бастерхази, я согласна целиком и полностью, — кивнула Баль.

— Ну вот. Я и… я оставлю Тигренка себе. Чш-ш, дослушай, ладно?

— Ладно. Слушаю.

— Он преступник. Не спорь, ты сама знаешь, что это правда. Я тоже думала, что светлый шер не может быть убийцей или насильником, потому что… потому что я была наивной дурой. Не хотела видеть очевидного. Светлый — не значит хороший, темный — не значит плохой. Я могу быть темной…

— Наполовину, — упрямо буркнула Бален.

— Наполовину, — согласилась Шу, — но это не делает меня наполовину плохой. Просто немного сумасшедшей.

Бален лишь фыркнула, но спорить не стала. Даже не сказала вслух: оно и видно, только сумасшедшая легла бы в постель с чудовищем Бастерхази.

— Мне нужен любовник. Мануэль — хороший друг, он чудо и я его очень люблю. Как друга. Но я могу его сломать при любом неосторожном движении. Чуть отпустить контроль, и все. А Тигренок выдержит. Он… он идеально подходит. Почти как Дайм… знаешь, так будет проще. Если у меня будет Тигренок, то Дайм не будет чувствовать себя виноватым за свой выбор. Понимаешь… на самом деле ему только казалось, что он меня любит. Потому что он упрямый. Ты даже не представляешь, какой Дайм упрямый… — Она снова всхлипнула и утерла глаза. — И он ненавидит этого… эту троллью отрыжку. Люкреса. Дрянь эту, чтоб он…

— Чш-ш, не надо рисковать… — Бален сжала ее руку. — Ты же поклялась.

— Хотела бы я об этом забыть. — Шу вздохнула. — Ну вот. Тигренок мне подходит. И он согласен начать все заново. Поэтому я оставлю его себе.

— Ну, почему бы и нет, — пожала плечами Бален. — Он светлый шер, получит Цветную грамоту, дашь ему должность при дворе…

— Осужденному преступнику? За постельные услуги? И окончательно загублю остатки своей репутации. Да и пример для других воров, грабителей и убийц будет просто замечательный. Творите свои темные делишки, а когда вас приговорят к смерти, требуйте встречи с сумасшедшей принцессой — за ваши заслуги она вас помилует, возьмет в постель и наградит шерским званием, а то и поместье какое пожалует.

— Ну, ты преувеличиваешь, — покачала головой Бален.

— Я преуменьшаю. Ты просто представь, что из этого сделают газеты. И не забывай, что за каждым моим шагом следит Ристана. И Бастерхази. Он, знаешь ли, меня ненавидит.

— Насколько я вижу, он пытается тебя вернуть, — покачала головой Баль. — В своей неподражаемо мерзкой манере. Фу.

— Нет. Как бы мне ни хотелось, но нет.

— Хотелось?.. — переспросила Баль.

— Да. Мне очень хотелось. Я была готова простить ему все… да, я знаю. Дура очарованная. Но нет смысла врать себе, правда?

— Смысла нет, но… Шу, ты же не любишь его больше?

— Нет. Я тоже его ненавижу. У нас полная взаимность. Ты же не думаешь, что я могу упасть к ногам того, кто угрожает Каю? Да мне проще полюбить Люкреса, потому что он хотя бы выбирает жертву, которая может сопротивляться. А Бастерхази — беззащитного Кая. Это… это мерзко! Шантажировать меня Каем, ждать, что я прибегу молить его о помощи… он… я бы убила его, если бы могла! Если бы… не Дайм.

— Ох, как у вас все сложно… Но знаешь, а почему бы и не Тигренок? Все лучше, чем это Хиссово отродье. И тебе вовсе не обязательно говорить кому-то еще, откуда он взялся. Скажем, приехал из Скаленцы. Или из Чеславии. Без разницы, откуда, просто…

— Нет. Он останется Тигренком. Я не дам ему свободу. Не сейчас.

— А когда?

— Когда заслужит. Когда я буду уверена, что он не вернется к преступному прошлому. Он должен доказать мне, что искренне раскаивается и готов измениться.

Бален с сомнением покачала головой:

— Ты врешь сама себе.

Шу фыркнула. Пожала плечами.

— Ну, может и вру. Я просто не готова его отпускать. Он — мой, и точка. Или, скажешь, его следует вернуть обратно в Гнилой Мешок?

— Ты боишься, что он окажется таким же шиссовым дыссом, как Бастерхази или Люкрес, — констатировала Бален. — Что если у него будет выбор, уйти или остаться с тобой, он уйдет.

— Нет! Я… я не знаю. — Шу закрыла лицо руками. — Я не знаю, Баль. Я просто хочу быть уверена в том, что он не предаст. Я не дам ему такой возможности, и все.

— Ты знаешь, что я думаю о рабстве, Шу.

— Знаю. Но это не рабство! Нет! Это же не навсегда!

Баль покачала головой.

— Ты главное себе не ври, Шу. Я останусь с тобой, как бы ты ни поступила. Даже если ты заведешь себе десяток Тигрят, Щенят, Барсучат и Утят, даже если ты приготовишь из них рагу и скормишь собакам — я буду с тобой. Но я не хочу, чтобы тебе самой было больно и стыдно.

Шу грустно улыбнулась.

— Спасибо, Баль. И прости меня. Я трусиха, и я, кажется, разучилась доверять.

— Ничего. Научишься снова. Я же научилась? И у тебя получится.