Милли крикнула, хлестнув лошадей, и они понеслись галопом. Повозка подскакивала и тряслась на бугристой равнине, и Милли перебрасывало из стороны в сторону. Вожжи натянулись так, что едва не отрывали ей рук. Затем лошади побежали рысью и стали обгонять отдельные группы бизонов. Милли охватил панический ужас, но все-таки она не совсем потеряла рассудок. Ветер, пыльный, пропитанный запахом бизонов, бил ей в лицо и развевал ее волосы. Рукам и плечам было больно от напряжения, от натянутых вожжей. Но самое бегство, головокружительная скачка по прерии с мчащимися в панике бизонами впереди и с команчами позади — это было слишком величественно, слишком великолепно и слишком возбуждающе, чтобы девушка потеряла присутствие духа.

Милли оглянулась. Команчи нагоняли повозку. Они отставали на полмили и скакали теперь, широко рассыпавшись, обнаженные, худые, пестрые, разукрашенные перьями, с быстротою ветра несясь по высокой траве.

«Лучше смерть под копытами бизонов», — мелькнула шальная мысль. Девушка обернула обе вожжи вокруг левой кисти, хлестнула лошадей кнутом и прикрикнула на них. Бизоны неслись перед нею, по обеим сторонам и сзади, отдельными кучками и рядами, все в одном и том же направлении. Шум нарастал. Глухой гул сменился резким топотом, он все усиливался, приближался, превратился в грохот и сосредоточился теперь сзади. Она оглянулась. С изумлением увидела она огромную, волнующуюся, темную массу, как будто потоком шерсти разливавшуюся по всей прерии. Целое море бизонов! Они неслись вскачь, тяжеловесно, равномерно, и это бесконечное стадо перекрыло пространство между Милли и команчами, полностью заполнило его. На миг мелькнули раскрашенные тела и лица индейцев, когда те повернули в сторону своих сухопарых лошадей, затем облака поднявшейся пыли скрыли их от взора Милли. Между нею и команчами теперь колыхалась темная сплошная масса бизонов. Она испустила восторженный крик. Пелена пыли густела, шум усиливался. Теперь команчи были для нее так же не опасны, как если бы они находились на расстоянии тысячи миль. Как пропали они в пыльной дали, так испарились они из сознания Милли.

Она правила парой обезумевших лошадей в самой гуще стада бизонов. Повсюду вокруг, насколько можно было охватить взглядом, были бизоны. Она понимала, что теперь смерть угрожает ей больше, чем в любой момент до того, однако, несмотря на то, что волосы у нее стали дыбом и язык прилип к гортани, она не испытывала такого ужаса, как в момент, когда Пруайт и Фоллонсби делили ее между собой или когда худощавые, стройные команчи стремительно нагоняли ее. Странно, хотя момент был поистине страшный, она как будто не боялась бизонов. Лошади ее бежали крупной рысью, тогда как тяжеловесные бизоны неслись вскачь, и когда она догоняла ближайших, они всегда отскакивали в сторону, а некоторые при этом забавно брыкались. Но все они уступали дорогу обгонявшим их лошадям.

Пыль поднималась то слабее, то сильнее, и затмевала видимость на расстоянии мили. Постепенно бизоны стали тесниться все сильнее, заполнять свободные пространства, все более приближаться к лошадям. Этого-то Милли и боялась больше всего. Лошади закусили удила и летели стремглав. Милли пришлось отпустить вожжи, чтобы не слететь с сиденья. Вдруг они стали брыкаться и среди непрестанного топота и гула раздался пронзительный, испуганный рев. Милли никогда раньше не слышала рева лошади. Ей ничего не оставалось делать, как уцепиться за отпущенные вожжи и за сиденье и осматриваться кругом широко раскрытыми глазами. Одна из белых лошадей, любимица Джэтта, споткнулась и упала на колени. Минута была такая, что Милли едва не лишилась чувств. Другая лошадь споткнулась, затем резко дернула, потащила за собой и подняла таким образом свою соседку, и обе понеслись дальше. Теперь свободное пространство вокруг повозки ограничивалось несколькими ярдами спереди и с боков. Сзади огромные опущенные книзу косматые головы почти натыкались на повозку.

Милли слыхала, что бизоны во время бегства сносят и ломают все препятствия на своем пути. И она, по-видимому, должна была стать жертвой такого панического бегства. Лошади ее не могли ни пробиться вперед, ни податься в сторону, ни остановиться. Они были окружены, стиснуты, их подталкивали и гнали. Ужас охватил их; они спотыкались то вместе, то по отдельности, ревели и бросались на брыкающихся бизонов. Чудом они не сломали себе ног, не порвали упряжь, не свернули колес. Наконец эти толчки, этот топот, эта тряска повозки, эта страшная близость напирающих бизонов, этот ад кромешный позади нее — все это вконец обессилило Милли. Руки ее ослабели, и она окончательно пала духом. Повозка задребезжала, накренилась на сторону, раз-другой подскочила и остановилась. Бизоны позади нее стали поднимать свои огромные головы, задние лезли на передних, они теснились и нарастали, как темные, грозные и неудержимые волны прибоя. Головы, рога, мохнатые туши сплошным бурлящим потоком обрушились на повозку. Оглушительный грохот наполнял округу, низко стелилась пыль. Было душно, и Милли показалось, будто ей заткнули нос и рот. Она свалилась с сиденья назад и потеряла сознание.

Когда Милли открыла глаза, у нее было такое ощущение, будто она проснулась после кошмарного сна, лежа на спине она взглянула вверх, на небо, густо застланное облаками пыли, и почувствовала, что повозка движется, но не могла бы сказать, быстро ли, ибо со всех сторон слышался топот копыт.

«Должно быть, что-то случилось… лошади еще бегут… повозка не перевернулась», — подумала она, но приподняться и посмотреть боялась. Она ощутила, что произошла какая-то значительная перемена. Повозка катилась гораздо медленнее, без толчков и покачиваний, и топот копыт был не такой громкий, не такой резкий. Она убедилась, что лошади замедлили шаг. Где она? Долго ли она лежала без чувств? Чем кончится бешеная скачка? Ничего не случилось. Ей дышалось легче, и она не так сильно ощущала пыль и запах бизонов. Во рту у нее было сухо от жажды. Кожа была влажна и горяча. Милли села. Она увидела серую прерию, и на расстоянии пятидесяти ярдов темные косматые тела лениво скачущих бизонов. Повозка катилась так же медленно. Милли прислонилась к сиденью и выглянула вперед. Удивительно — белые лошади Джэтта спокойно бежали в нескольких десятках футах за бизонами. Она едва верила своим глазам. Лошади уже не боялись. По сторонам на много миль расстилалось пространство, испещренное темными пятнами бизонов и серыми полосами травы. Впереди открывалась такая же картина, только еще грандиознее. Повсюду, насколько можно было окинуть глазом, виднелись бизоны, но они уже не теснились сплошной массой и не бежали.

«Это не было паническим бегством, — догадалась Милли. — Они просто переходят на другое место. И не обращают внимания ни на повозку, ни на лошадей… Есть надежда спастись…»

Милли взобралась на сиденье и нашла вожжи там, где выпустила их. Лошади отозвались на ее понукание не тем, что ускорили шаг, а только навострили уши и подняли головы. Они были довольны, что ими снова правят, и бежали так, как будто поблизости не было бизонов. Эта перемена изумила Милли. Но по поту, пене и по запыленным спинам лошадей она могла судить, что они долго бежали, прежде чем дойти до состояния такого равнодушия к окружающей обстановке.

День клонился к вечеру. Солнце золотилось на западе. Наступил момент, когда Милли с удивлением увидела, как передние группы бизонов скрылись за горизонтом, до которого было теперь рукой подать. Они подошли к краю спуска, который вел к речному берегу. Что ей следовало делать теперь? Когда повозка достигла черты, за которой постепенно исчезали из виду косматые спины бизонов, спускавшихся вниз, Милли увидела склон, по которому были рассеяны бизоны и который кончался у извилистой зеленой полосы деревьев, между ними местами просвечивали пятна воды. За рекой простиралась бесконечная плоская прерия, на многие мили покрытая бизонами, кишевшими, как мириады муравьев. Грандиозная и прекрасная, живая и трагичная картина эта на всю жизнь запечатлелась в памяти девушки. Лошади добрались до леска, через который пробегали бизоны. Вокруг нее не было теперь той плотной массы животных, которая так долго теснила ее. Это навело ее на мысль, что появилась возможность переждать, пока стадо пройдет. Она заехала за большую группу деревьев и остановилась под их зеленым шатром. Лошади стояли, усталые, тяжело дыша, не соблазняясь травой. Со всех сторон отдельными группами и рядами шли бизоны, спускаясь к реке, откуда доносился громкий, все усиливающийся плеск воды. Прошли главные массы; задние ряды становились все малочисленнее. Наконец, затих плеск воды и глухой топот копыт.

Тишина! Это казалось невероятным. Целый день слух Милли терзал и мучил непрестанный шум. Она не могла теперь привыкнуть к тишине. Она растерялась. Необычайная тишина наполнила ее чувством одиночества, она остро ощутила всю дикость и пустынность этой местности. Одна. Затеряна среди прерии!

— Что же мне делать? — пробормотала она. — Но рассуждать не время, пора действовать!

Она слезла с повозки. Вокруг густо росла трава. Лошади не будут голодать. Она отпрягла их, и они с ржанием поскакали к воде. Милли вспомнила о своей собственной жажде и побежала к берегу, где, не обращая внимания на грязный цвет воды, легла ничком и стала жадно пить прямо из реки, пока уже не могла больше. Вернувшись к повозке, она забралась в нее и осмотрела все, что там находилось. Она нашла мешок овса для

лошадей, ящик с кухонной посудой, два ящика, полных съестных припасов, узел одеял и, наконец, топор и лопату. В ящике с посудой она обнаружила спички, крайне необходимые для приготовления пищи, и вынула нужную ей посуду. Среди съестных припасов нашелся каравай хлеба и мешок с сухарями. У нее потекли слюнки, и она не могла удержаться и стала грызть сухарь. Было там и копченое мясо, и соль, и перец, и сахар, и сушеные яблоки, а она еще не дотрагивалась до другого ящика.

— С голоду я во всяком случае не умру, — прошептала Милли.

Затем она набрала сухих веток, развела костер, принесла в ведре воду для кофе и поела с таким аппетитом, как не ела никогда в жизни. Когда она покончила со всеми своими делами, спустились сумерки. Теперь, когда нечего было делать, истинное положение вещей вырисовывалось перед ней более отчетливо. Теперь она поняла, что не сможет заставить себя уснуть. Да и опасно будет уснуть. В лесу, на берегах реки, водились пантеры, медведи, волки. Она ощупала карман: маленький револьвер ее пропал. У нее не было никакого оружия, кроме топора, а им она не сможет защищаться как следует.

Однако она не сразу укрылась в повозке, где, по-видимому, могла бы быть в большей безопасности. Она обошла все кругом, вглядываясь в сумрак, прислушиваясь. Постепенно ночная темнота окутала реку, и на темно-синем небе замерцали звезды. Близость пасущихся рядом лошадей немного подбодрила ее, если не успокоила. Затем она влезла в повозку и, даже не снимая сапог, закуталась в одеяла. Тело ее ныло от боли и усталости, сердце мучительно сжималось, в голове все мутилось. Она не смогла сразу улечься и успокоиться. Но постепенно она перестала ворочаться, ей показалось, будто она опускается все ниже и ниже, и вдруг она замерла неподвижно. Тело ее, наконец, настолько отдохнуло, что она уже не была вся поглощена мускульными ощущениями. Тогда интенсивнее заработал мозг, мысли сосредоточились на Томе Дооне, и она представила себе его. Милли заплакала. Слишком мучительно было воспоминание о нем, о его любви и поцелуях, о его мечтах об их будущей совместной жизни. Мучительно было думать об этом теперь, когда она затеряна в прерии. Может быть, она никогда не увидит его больше. Но она должна во что бы то ни стало выбраться отсюда. Обессиленная от слез и горя, она погрузилась в легкую дремоту.

Пение птиц разбудило Милли. Солнце взошло; тихо шелестели листья. Она расчесала свои растрепавшиеся короткие кудри; лицо ее после вчерашней езды горело от ветра и солнца. Она вылезла из повозки, накормила лошадей овсом и собралась ехать дальше. При мысли об этом она едва не лишилась чувств. Ей казалось невероятным, что она решится ехать одна по прерии. «Мне нельзя оставаться здесь. Это опаснее, чем ехать по прерии, — в отчаянии думала она. — Я должна ехать! Но куда, как?»

Она опустилась на колени на небольшом гладком песчаном клочке земли и, напрягая все свои мысли, стала рассматривать его. Недаром она внимательно наблюдала за мужчинами в лагере, когда они беседовали о дорогах, следах, направлениях. Милли приходилось видеть, как Фоллонсби рисовал географические схемы на песке. И с этой целью она взяла палку.

— Здесь запад, — задумчиво вслух рассуждала она. — Я видела, как здесь заходило солнце. Значит, север здесь. Я должна направиться на северо-запад. От Красной реки до Спрэга мы ехали десять дней… Здесь река… Она провела черту на песке. Вчера я сделала тридцать миль, может, даже сорок почти прямо на север, до этой реки. Значит, я вот здесь, — она поставила точку на песке и провела другую черту, изображавшую реку. — Нельзя ехать обратно к охотничьим лагерям, можно натолкнуться на индейцев. Опасно ехать и вдоль этой реки на запад, лучше переправиться через нее и держаться северо-запада. Придется переправляться через все встречные реки. Если я натолкнусь на реку, слишком глубокую для переправы, то поеду вдоль берега, пока не найду удобного места, чтобы переправиться.

Она достаточно путешествовала по пустынной прерии, чтобы иметь некоторое представление о том, что предстоит ей. Мысль о встрече с охотниками непрестанно поддерживала в ней надежду, подбодряла ее, хотя она не могла быть вполне уверенной в этом. Наконец, Милли решилась, выехала из леска направо, туда, где бизоны проложили широкую дорогу вниз к реке. Лошади рысью переехали через реку. Она была не глубокая, доходила им до колен, и они разбрызгивали грязную воду вокруг себя. Противоположный берег был низкий, удобный для подъема лошадей, и Милли не успела опомниться, как очутилась на ровной поверхности прерии.

— Как просто, и я чуть не выкупалась! — восторженно воскликнула девушка. — О, Уайти и Спэкс, — обратилась она к лошадям, — как я люблю вас!

Она стала искать свой красный шарф, чтобы вытереть лицо и волосы. Но он, как и ее маленький револьвер, пропал. Неужели потеряла? Нет. Она вспомнила, что привязала его к верху повозки в лагере Джэтта, и он остался там. Это воспоминание взволновало ее. Что если Том Доон найдет наконец лагерь Джэтта и увидит ее красный шарф? Но вряд ли; индейцы, конечно, спалили весь лагерь…

Милли определила направление по солнцу и поехала по прерии. Это была великолепная равнина, густо поросшая травой и постепенно понижавшаяся к северу. Ехала она с раннего утра до заката солнца, когда впервые за весь день встретила реку, почти пересохшую и превратившуюся в цепочку луж. Она отпрягла лошадей и позаботилась обо всем необходимом для себя. Уайти и Спэкс напились из лужи и вернулись к повозке. Они обнаруживали необычайный интерес к Милли и даже шли следом за ней. Она отсыпала им немного овса, приласкала и разговаривала с ними, ибо одиночество начинало тяготить ее. После целого дня езды она чувствовала себя усталой. Вскоре темнота скрыла от взоров ее пустынную безграничную даль, и с наступлением ночи одиночество, казалось, стало ощущаться еще сильнее. Только слабый шорох и жужжание насекомых! Даже вой волков, даже крик пантеры с радостью услышала бы она. Она легла, напуганная тишиной, темнотой, боясь уснуть, но все-таки не в состоянии была долго лежать с открытыми глазами и бороться со сном.

Солнечные лучи разбудили ее, и тотчас же она загорелась желанием ехать дальше. Отдохнувшие лошади словно ждали и при приближении ее заржали. Машинально, кое-как выполнила она обычные работы, и ее тревожила мысль, что она должна будет раздобыть воду и напоить лошадей. Воздух дрожал от зноя. Земля томилась и молила о дожде раскаленное стальное небо. Милли закрыла глаза и дремала, держа в руке вожжи; когда повозку встряхивало о кочку, она просыпалась. Загрохотал гром, и тучи заволокли небо. Разразилась гроза, с ветром, с холодным дождем, с белыми зигзагами молний, с громовыми раскатами. Она насквозь промокла, и это необычайно освежило ее. Лошади шлепали по лужам и пили свежую дождевую воду.

Гроза пронеслась, на севере снова показалось голубое небо, и засияло солнце. От лошадей шел пар, прерия дымилась. Одежда на Милли высыхала, по мере того как бежали неутомимые лошади, и все большее расстояние оставляла она позади себя. В тот день путешествие закончилось у реки, и как будто у нее было еще недостаточно затруднений, переправы поблизости не оказалось. Милли сделала остановку. На утро она чувствовала себя еще более вялой и утомленной, но готова была ехать дальше. Река поворачивала на северо-запад. Весь день она следовала вдоль нее, часто в тени деревьев. Ни следов, ни колеи, ни остатков лагеря — сплошная пустыня.

На следующее утро она нашла переправу. Виднелись старые следы бизонов. Это оживило ее, пробудило угаснувшую надежду. Она немного воспрянула духом. Если бы только можно было отпустить вожжи и дать отдохнуть рукам. Но неукротимыми лошадьми необходимо было править. Выедет ли она когда-нибудь на дорогу? Неужели весь этот край лишен всяких следов езды, путешествий? Прерия и прерия, однообразная, как мертвое море.

Затем она попала в полосу, где валялось множество трупов бизонов, и изумление, надежда, неожиданные мысли овладели ею. Где она? В пятидесяти, может быть, в ста милях от Стэкэд Плэнс, и все-таки не может найти дороги. Туши эти были черные и высохшие; никакого запаха не исходило от них; это были отвратительные кучи костей и кожи. Десять миль сделала она по этой полосе смерти и разложения, и даже признак лошади или повозки не порадовал ее напряженно ищущих глаз.

Милли потеряла счет часам, дням, времени. Солнечный закат, остановка у реки, темная ночь с ненавистными звездами, бледный рассвет, день, серая равнина, раскаленное солнце, белые лошади впереди, ночь, темнота, опять свет и ужасная усталость и тоска.

— Что это такое? — воскликнула Милли и широко открыла глаза. Она лежала в повозке, куда свалилась от усталости. Она стала вспоминать. Было раннее утро. Но теперь солнце стояло уже высоко. Повозка скрипела, раскачивалась, катилась, и при этом слышался странный звук: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Лошади бежали по твердой дороге. Не снится ли ей это? Она закрыла глаза, чтобы лучше слышать. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Это не был обман ее болезненно обостренного слуха, утомленного тишиной.

— О, наконец-то! — вздохнула Милли. — Дорога… дорога…

И она приподнялась. Как всегда простиралась беспредельная прерия, но теперь перерезанная до самого горизонта светлой линией дороги. Милли, вне себя от радости, едва не упала в обморок. Она заставила себя попить и поесть, хотя мясо и хлеб так высохли, что их было трудно проглотить. Она должна собраться с силами. Много охотников, должно быть, проезжает по этой дороге. Наверное, очень скоро она увидит, как на горизонте забелеет повозка. Милли оглянулась назад, на юг, и затем посмотрела вперед, на север. Прерия по-прежнему была пустынна, но все-таки чувствовалась какая-то разница.

День кончался, солнце закатывалось, и, когда небо расцветилось розовыми и золотистыми красками, лошади заржали, почуяв воду. Милли чувствовала себя бодрее, надежда чудесным образом оживила ее. И она погнала лошадей.

Снова достигла она линии горизонта. Это была вершина одного из холмов. Долго казался он недосягаемым, заграждая даль и маня вперед. Речка, окаймленная зелеными берегами, протекала как раз у подножья его. Скорбное и измученное сердце Милли забилось при внезапном воспоминании. Она останавливалась уже здесь. Она узнала эти вязы. Кровь ее воспламенилась, как от крепкого сладостного вина. Уайти и Спэкс тоже вспомнили. Это была холодная приятная вода с возвышенности, излюбленная бизонами. Лошади заржали, забили своими пыльными мохнатыми копытами и остановились. Милли взглянула вниз на зеленый берег, где когда-то Кэтли говорил ей о своем сочувствии. Еще один солнечный закат, и еще раз золотистые, красные и пурпурные облака запылали над прерией. Тени постепенно спустились над далекими равнинами; среди колышущейся травы засверкали тусклые пятна костров. И в неясной дали терялась, извиваясь, как блестящая нить, река. Милли управляла лошадьми, пробираясь теперь между мелким скотом, которым было усеяно пастбище по берегам реки около Спрэга. Лошади попали в самую гущу пасущегося скота. Между дорогой и деревьями поднимались клубящиеся столбы синего дыма от костров в охотничьих лагерях.

В лучах заходящего солнца голубели палатки. Выбегали собаки и лаем встречали новую повозку. Любопытные охотники, направлявшиеся на юг, выходили, чтобы остановить Милли. Жители Спрэга спешили, чтобы расспросить новоприбывшего из охотничьей области.

— Здравствуйте, сынок! — приветствовал ее седой старик, живыми голубыми глазами оглядывая усталых лошадей и повозку с единственным седоком.

— Вы один?

— Да, — ответила Милли, с удовольствием услышав его хриплый голос.

Люди подошли ближе, доброжелательные, заинтересованные, начиная уже удивляться.

— Откуда вы? — спросил старик.

— С Красной реки, — ответила Милли.

— Скажите-ка, сынок, вы… — он прервал вопрос, подошел ближе и положил руку на спину лошади, от которой шел пар. Грубые лица, некоторые загорелые, некоторые бледные, по-видимому, еще не обвеянные ветром прерии, повернулись к Милли. Они казались прекрасными, столько жизни, радушия и интереса было в них. Как в тумане, сквозь слезы видела их Милли.

— Да, с Красной реки, — быстро и тихо ответила она. — В моем отряде произошла ссора — все перебили друг друга… Команчи переплыли реку… Я убежала, Уайти и Спэкс вывезли меня из леса… Индейцы гнались за нами… Мы попали в стадо бизонов, они неслись в панике… Ехали целый день… пыль и топот… О, это было ужасно… Но потом они побежали тише… окружали нас весь день… сорок миль… И с тех пор я ехала и останавливалась, ехала и останавливалась, день за днем, день за днем, я не знаю, сколько дней это продолжалось!

После долгого взволнованного рассказа Милли воцарилась тишина.

Затем старик недоумевающе почесал бороду.

— Сынок, что вы шутите над нами, выдумываете все это? Правда, вид у вас усталый, измученный…

— Это истинная… правда, — со вздохом ответила Милли.

— Ну, мальчик, — более серьезным голосом начал добродушный старик и снова с любопытством оглядел изнуренных лошадей и попорченную в дороге повозку.

— Мальчик! — живо, насколько позволяла ее усталость, воскликнула Милли. — Я не мальчик!.. Я девушка… Милли Фэйр.