…Август Штеккер видел все собственными глазами. Все до мельчайших подробностей. С высокого берега Немана, укрывшись в кустах, он наблюдал в бинокль. Видел, как к деревушке подъехало несколько грузовиков с советскими солдатами, как они быстро рассыпались в цепь. Потом началось настоящее сражение. Те, кто находился в деревне, отстреливались отчаянно, с боем отошли к реке. На руках несли раненых, переправились на лодках. А на том берегу оставался только пулеметчик, который остервенело строчил и строчил, прикрывая отход остальных. Потом пулемет замолчал, и стало тихо.

Дальше оставаться на наблюдательном пункте Штеккер счел небезопасным. Дал сигнал своим людям уходить в лес. Теперь сомнения его начали рассеиваться. Да, очень необычно было наблюдать, как солдаты в форме Советской Армии стреляли в таких же точно солдат и дрались друг с другом не на жизнь, а на смерть. Так кто же те, кто двое суток назад пришли в деревню? Кто же они, если их преследуют свои? Ясным становилось одно, что форма этих неожиданных пришельцев была маскировкой.

Разведчик, которого Штеккер посылал в деревню, принес такие известия: гимнастерки у неизвестных советские, солдатские, а вот вместо солдатских брюк офицерские галифе. Всего в группе человек сорок-пятьдесят, возглавляет ее полковник Яблонских. В одном из разговоров, подслушанных местным жителем, военный в звании старшины якобы назвал Яблонских господином полковником. За это старшина получил от полковника нагоняй, дескать, не забывайся, думай, что говоришь!

После этого боя Штеккер твердо решил войти в контакт с неизвестными, за которыми тайно наблюдал вот уже несколько дней, и выяснить все до конца. Ведь, собственно говоря, он ничем не рисковал: в его команде — так он называл свою банду — было втрое больше людей, и в крайнем случае…

Но Штеккер не хотел думать о крайнем случае. Ему хотелось верить, что он найдет среди этих неизвестных если не своих единомышленников, то по крайней мере союзников. Ведь, судя по тому, что он наблюдал, враг у них общий — советские внутренние войска, против которых и он вел войну. А точнее — стремился уйти от прямых боев, отсидеться до поры. Штеккер все еще верил в силу фашистской армии. Верил, несмотря на то что война по сути дела уже была проиграна. Он старался убедить себя в том, что все еще образуется. И если не Гитлер, то кто-то другой придет с Запада ему на выручку. Все будет так, как раньше, а он снова станет хозяйничать на своих землях.

Август Штеккер был упрям и самонадеян. Эти качества он унаследовал от своих предков, представителей старого дворянского рода прибалтийских немцев, пришедших сюда чуть ли не во времена крестоносцев. Это знали и те, кто вместе с ним скрывался здесь, в лесах Литвы. Его «команда» состояла из людей, которым нечего было терять и не на что было надеяться: гитлеровцы большей частью из войск СС, лютовавшие на захваченной территории и сумевшие спрятаться и избежать плена в период стремительного наступления советских войск. Здесь нашли пристанище и те, кто служил фашистам в период оккупации Литвы: местные националисты, крупные землевладельцы, которых режим Гитлера вполне устраивал.

Правда, настроение портилось с каждым месяцем, по мере того как советские армии все дальше и дальше продвигались на запад. Август Штеккер и весь этот сброд оказались теперь в глубоком тылу русских. Сам Штеккер не ушел вместе с отступавшими немецкими войсками умышленно, из фанатичного упрямства и веры в обратный поворот войны. Он оставался мстить. И он мстил, жестоко расправляясь с теми, кто радовался приходу Советов. Ему ничего не стоило расстрелять кого угодно, даже без особой на то причины, просто так, из-за дурного настроения. Он без сожаления мог отдать приказ уничтожить целую семью, не щадя даже грудных детей.

Таким был Август Штеккер.

Первый разговор со странным русским полковником не принес удовлетворения. Яблонских принял людей, посланных Штеккером, холодно, подозрительно. Ничего не говорил о себе и ни о чем не спрашивал. На другой день Август сам отправился к русскому офицеру.

— Кто вы такие? — без обиняков спросил он на ломаном русском языке.

— Мои солдаты носят советскую форму…

— Ерунда. Тогда объясните, почему вы встретили огнем своих там, в деревне? И почему те так настойчиво преследовали ваших солдат, что вам пришлось спешно ретироваться?

— Произошло недоразумение, — строго ответил полковник. — И потом давайте договоримся. Поскольку меня совершенно не волнует, кто вы и что вы, я не намерен давать вам объяснения…

Штеккер достал флягу с водкой и предложил выпить за знакомство. Но полковник отказался, предупредив, что не хочет вообще ни с кем вести дел, равно как и застольных разговоров.

Лишь на третий день, когда оба отряда, совершив ночной марш, снова оказались по соседству, Яблонских, наконец, принял Штеккера более милостиво, пошел на откровенный разговор. Август услышал то, что в общих чертах уже знал от солдат полковника. Яблонских был офицером-власовцем, и с советским строем у него якобы имелись свои счеты. Сюда его забросили для выполнения какого-то задания лица, которых он называть не должен, но имеющие четкую установку Берлина. Для какого задания он сюда прибыл, Яблонских не сказал, и Штеккер понял, что расспрашивать бесполезно.

Через несколько дней, после серии встреч, Яблонских согласился на предложенное Штеккером объединение команд в единый «отряд» для совместных действий. Учитывая боевой опыт полковника и его чип, порешили, что Яблонских будет командиром, а Штеккер его заместителем. При этом они договорились, что все важнейшие вопросы будут обсуждать сообща и, только придя к единому мнению, принимать решение.

…Итак, первая половина плана удалась. Инсценировка боя в деревне была принята бандитами за чистую монету. Таким образом, советский разведчик, он же «полковник Яблонских», стал главой крупного «отряда» отъявленных негодяев. Только сорок человек были его надеждой и опорой. Евгений Иванович правильно оценил создавшуюся обстановку. Любой неверный шаг его или его людей мог погубить товарищей и всю операцию.

А операция эта имела исключительно важное значение. Банды недобитков, оставшиеся в советском тылу, терроризировали население Литвы: грабили, убивали, мешали налаживать разоренное войной хозяйство. Банды кочевали с места на место, и не просто было установить их тайные передвижения и конспиративные связи. Только теперь, оказавшись в логове врага, стало возможным определить базы и подготовить окружение и ликвидацию банд малой кровью.

Мирковский был предельно внимателен и играл свою роль безошибочно. Прежде всего он начал проявлять непримиримый и жестокий характер, требовал железной дисциплины от каждого, категорически запретил пьянство.

Штеккер не мог не оценить по достоинству этих качеств сурового «власовского офицера». Да, конечно, дисциплина была необходима в тех обстоятельствах, в которых они находились. После первого же случая нарушения приказа, когда несколько бандитов, раздобыв на каком-то хуторе спирта, напились и учинили драку, Яблонских потребовал суда и расстрела провинившихся.

— Я расцениваю это как предательство, ведь с пьяных глаз они провалят всех нас. Терпеть это — все равно что танцевать босиком на лезвии бритвы, — заявил он Штеккеру. — Предоставляю вам право самому разделаться с негодяями. Нужны жесткие меры, самые жесткие.

Август пытался было возражать, но Яблонских настаивал.

— Если вы так оставите дело, Штеккер, то завтра перепьется весь отряд. Дурной пример заразителен. Без дисциплины мы с вами быстро окажемся в руках НКВД. Вам этого хочется?.. Если бы это касалось моих людей, я бы не выглядел такой тряпкой, какой мне представляетесь сейчас вы…

Вторым условием полковника — он ссылался на установку, полученную свыше, — была выжидательная тактика. Иными словами, Яблонских считал, что до поры до времени отряд не должен предпринимать решительных действий, а выжидать перемен на фронте. На это, как он знал, тщетно уповал его заместитель.

Но вскоре Штеккер начал бунтовать. Скрипя зубами, он слушал сводки Советского Информбюро о новых победах советских войск. Передачи из Берлина выдавали отчаяние и растерянность, которые царили в Германии. Там подчищались последние людские резервы.

— Мы больше не можем ждать перемен и сидеть тихо, как мыши, мы должны действовать! — настаивал Штеккер. — . Тормошить врага и беспокоить его. Он, наверно, уже не остановится…

Яблонских возмущался:

— Как вам не стыдно, Штеккер! Вы немец, и так говорите. Если у вас есть хоть какие-то перспективы на будущее, то у меня их нет вообще. А ваши наскоки — это чепуха. Надо выжидать, копить силы для солидной операции, на которой не обидно будет даже свернуть шею.

А время шло. Отряд менял дислокацию и на лесных дорогах встречался с другими бандами. Иногда устраивались совместные совещания. Небольшие группы недобитков — гитлеровцев и изменников Родины, рыскавшие в ту пору по Литве, — лихорадочно искали хозяина, искали, кому бы предложить свою облезшую шкуру. И Яблонских милостиво соглашался принять их к себе. Вскоре банда насчитывала свыше четырехсот человек.

Все это входило в тактический план разведчика и соответствовало установке, полученной, естественно, не из Берлина, а из Москвы. «Отряд» представлял собой как бы непрерывно разраставшийся снежный ком. Благодаря этому районы Литвы, где побывал Яблонских, очищались от разрозненных небольших банд. Полковник время от времени демонстрировал свою «прозорливость» и опыт. Штеккер не раз восхищался чутьем русского офицера, который так ловко «угадывал» планы советских подразделений, охотившихся за «отрядом», и выводил его из-под удара.

А как решительно Яблонских расправился с захваченным в плен русским милиционером — сам допрашивал, а затем приказал расстрелять.

Евгений Иванович хорошо помнил тот день. Бандиты захватили на дороге милиционера и привели к нему. Что было делать? Как спасти человека и в то же время не выдать себя? Он стал орать на парня, угрожать ему. А душа разрывалась на части, хотелось сказать: «Извини, дружище, потерпи. Иначе не могу». А потом громогласно приказал Валентину Семенову, с которым сражался вместе еще на Украине, «расстрелять негодяя». Семенов понял с полуслова. Вместе с тремя верными бойцами он увел милиционера в лес и…

Милиционера толкнули в спину: «Иди!» Он пошел. Сзади прозвучали выстрелы, он закрыл глаза, но — что это? — пули просвистели высоко над головой. Он бежал, а сзади стреляли и стреляли, но все мимо…

Семенов с друзьями тут же рассказал в «отряде», что, когда они «пустили в расход» милиционера, якобы напоролись на засаду и еле ушли. Выстрелы всполошили бандитов, и Яблонских приказал немедленно уходить.

Прошло около месяца с того времени, как Мирковский стал «атаманом». Теперь ему тут верили. К нему стекалась вся информация профашистского подполья. Он уже знал, где были базы других бандитских групп, знал адреса явок в городах, имена тех, кто поддерживал бандитов. Таких, правда, были единицы, но были.

Приближался день, когда полковник Яблонских снова должен был стать тем, кем был на самом деле. Что уж там, нервы пошаливали. Скорей бы! Евгений Иванович оставлял в установленных местах донесения и ждал. Ждал сигнала…

— Не хотите развлечься? Любопытный трофей… — С этими словами Штеккер втолкнул в помещение белобрысого парня. — Его встретили в лесу мои разведчики.

Задержанный был одет в обтрепанный ватник, на голове кепка, вид усталый, лицо небритое, бледное. От незнакомца пахло потом и сыростью. По всему было видно: скитался он давно.

— Кто такой? — спросил Яблонских.

— Волк лесной, — зло огрызнулся парень. — А вам что за дело?

— Не станешь отвечать — расстреляю, — грозно сказал полковник.

— Стреляйте, мне все равно…

— Август, пригласите пару людей, я не намерен возиться с этим идиотом. Тащить ему язык клещами у меня нет времени.

Штеккер поспешил выполнить просьбу. Когда он вернулся в землянку с двумя дюжими немцами, то обратил внимание, что задержанный изменил поведение, гонор его как рукой сняло. Глаза у парня бегали, руки тряслись, он больше не упорствовал.

— А потом?.. — спрашивал Яблонских.

— Потом мне удалось убежать из советской комендатуры. На одном хуторе я раздобыл вот эту одежду…

— Кто он? — поинтересовался Штеккер.

— Бывший советский офицер Николай Горбенко, — ответил полковник. — В начале войны попал якобы в плен. Говорит, что потом служил в немецкой армии, охранял какой-то концлагерь. А там черт его знает…

— Можно проверить… Ну-ка я еще побеседую с ним…

Штеккер дал знак солдатам удалиться. Достал флягу, налил в стакан спирта-сырца, пододвинул задержанному:

— Пей!

Тот мотнул головой.

— Пей, говорят! — заорал Штеккер.

Парень выпил, закашлялся. Глаза его вылезли из орбит, хрипло, задыхаясь, попросил воды. Евгений Иванович молча следил за экспериментом своего «заместителя». Расчет у того был коварный. И он не находил способа помешать…

За те несколько минут, на которые фашист оставил их вдвоем, они успели объясниться. Теперь Евгений Иванович знал, кто перед ним, но выдержит ли товарищ такое неожиданное испытание? Молод ведь.

Штеккер снова налил спирту. На этот раз поставил рядом и кружку воды. Подмигнул полковнику:

— Зер гут… Обслуживаю как в лучшем европейском ресторане…

После третьего стакана глаза у парня посоловели. В них были злоба и отчаяние погибающего человека. Видимо, перед выходом на задание было предусмотрено все, кроме того, что выкинул сейчас Штеккер. Посланец перед операцией не мылся добрую неделю, ему не давали спать, заставляли жить в лесу. Внешне он сейчас выглядел естественно, но переутомленность могла теперь сказаться.

— Искал нас? — спросил немец.

Горбенко кивнул и пьяным голосом снова начал излагать зазубренную легенду.

Сначала все шло гладко, но потом человек потерял контроль над собой. Он принялся длинно рассказывать, как искал подполье, и, сам того не желая, назвал его «вражеским, националистским». Потом вдруг ни с того ни с сего решил узнать у Штеккера его фамилию.

Евгений Иванович увидел, что фашист медленно расстегнул кобуру и вытащил пистолет. Захмелевший Горбенко не заметил этого. Нужно было действовать, и немедленно… Что же предпринять? Самому застрелить Штеккера — значит поднять тревогу и вызвать сумятицу, которая может плохо кончиться. Нужно предупредить разведчика об опасности, спасти его… Но как?

Времени не было. Оставался последний ход — психологическая атака.

— Бросьте дурить, Август! — крикнул, вставая, Яблонских. — Уберите пистолет!

Штеккер сверкнул глазами.

— Разве вы не поняли, кто это? — зло огрызнулся он. — Советский агент!..

— Вы что, считаете меня дураком, Август? Бросьте свои штучки! Я прекрасно разобрался в том, кто этот тип. Только он мне нужен живой. Завтра я развяжу ему язык. А потом, мы в самом начале договорились не предпринимать несогласованных решений.

Штеккер убрал пистолет. Яблонских позвал одного из своих телохранителей, приказал увести Горбенко. Предупредил:

— Отвечаете за него головой, охранять усиленно, утром приведете ко мне. Поняли?

— Так точно, господин полковник! — козырнул старшина Семенов.

Но утром Горбенко допрашивать не пришлось. Банда перестала существовать. Когда части Советской Армии ее окружили, часовых снимать не потребовалось, часовыми были люди Мирковского. Они сами повели бойцов и вместе с ними довершили дело до конца.

Полураздетого Штеккера привели в землянку Яблонских. Ужас отразился на лице фашиста, когда он увидел, что «власовский полковник» спокойно и даже весело беседует с советским полковником как со старым другом.

Кончилась война, Мирковский возвращался в Москву. В коридоре вагона увидел рослого майора. Лицо показалось очень знакомым. Натренированная память сработала быстро. Ну да: сорок второй год, Москва, потом рейд «белых призраков». Ну конечно же, это был он, Геннадий Мороз, тот самый парень, которого тяжело ранило в бою, когда пробирались во вражеский тыл, и которого разведчики оставили на попечение жителей Комиссаровки.

Майор почувствовал на себе взгляд Мирковского и обернулся, глаза его засияли:

— Евгений Иванович, дорогой, встреча-то какая!

— Значит, жив, здоров?! И ордена, гляжу…

— Берлин брал!.. Одним словом, выходили меня колхозники Комиссаровки. Пришли наши части, освободили село и меня заодно… Потом госпиталь — и на фронт. А вы-то как?

— Да ничего, спасибо, тружусь, как говорится, на прежнем месте. Работа вроде бы поспокойней стала, война-то кончилась, фронта больше нет. Еду в отпуск.

На этот раз отпуск у Евгения Ивановича был самый настоящий: с морем, с кавказским пляжем и солнцем, а главное — с женой и ребятами, по которым истосковался за войну. Вместе мечтали о том, что теперь уже не будет долгих разлук. С такой мечтой вернулись в Москву. А на другой день…

Генерал вышел из-за стола навстречу Мирковскому, обнял. А потом обычный чекистский разговор.

— Ну, что думаете делать? Все виды нашей работы в условиях фронта изучили в совершенстве. И в биографию свою к делам пограничным дописали достойные главы. Вернемся к обычным делам. А дел у нас с вами и в мирное время хватает. Впрочем, наша война не кончилась.

Так вот, следующей вашей главой будет…

И она была, эта следующая глава. И другие, которые шли за ней. Но только при встречах с автором этих строк рассказывать о себе Евгений Иванович не стал. Улыбнулся, многозначительно развел руками — дескать, сами понимаете…

Я не мог настаивать. Да и зачем? Ведь того, что рассказано, с лихвой хватило бы для украшения нескольких человеческих биографий.

Евгений Иванович теперь, как принято говорить, на заслуженном отдыхе. Только отдых — понятие растяжимое, и каждый его понимает по-своему. Мирковский считает своим долгом активно участвовать в делах Комитета ветеранов войны, в военно-патриотическом воспитании молодежи. Часто его можно видеть в школах и воинских частях. После коротких выступлений героя вопросов на него сыплется множество. Такая уж романтичная профессия — разведчик.

Однако, рассказывая о делах минувших, а больше о действиях своих боевых товарищей, он слово «романтика» не употребляет. Старается объяснить, какая это сложная штука — разведка. И как нужно готовить себя для нее, сколько учиться.

Приглашает Мирковского и Центральный музей пограничных войск, что находится на Большой Бронной улице в Москве. Здесь многое возвращает Евгения Ивановича к прошлому, даже к поре довоенной. Хранятся тут как экспонаты и те два чемодана, в которых иностранный дипломат пытался провезти через границу шпионов. Короткий эпизод в его жизни. А вот вошел в историю пограничной службы.

Желанный гость Евгений Иванович и в Московском высшем пограничном командном училище. Что ни говорите, а много воспоминаний связано у него с училищем. Тут формировал свою группу. Отсюда отправлялся в долгий рейд по вражеским тылам. Это память о молодости, и это всегда удовлетворение. При виде молодцеватых курсантов в зеленых фуражках он как-то весь подтягивается, прямит плечи и прикладывает руку к виску. Растет добрая смена.