Этот скромный надгробный крест близ большой аллеи кладбища увенчал не только историю короткой жизни моей землячки Лидии Горбачовой-Татю, но, надеюсь, увенчал и бесконечно долгую историю величайшего в мире насилия над людьми…

Молодая, москвичка Лидия была уже разведена и одна растила сыночка Сашу в начале 60-х годов, когда ей довелось познакомиться с обходительным и симпатичным парижским интеллигентом Мишелем Татю, корреспондентом самой престижной французской газеты «Ле Монд» и, может, самым квалифицированным из русских корреспондентов этой газеты (довольно, впрочем, скучной, на мой вкус, да и трусоватой, как вся французская пресса). Мишель любил русский язык и любил Россию. Что ж удивительного в том, что он полюбил прелестную, веселую, неунывающую русскую женщину. Лидия была не из тех Горбачевых, что делают карьеру в коридорах власти. Скорее из тех, что отвечают за чистоту полов в коридорах и не щадят своих женских ручек. Мишель и Лидия решили пожениться. К началу 60-х годов XX столетия (через сто лет после отмены крепостного права) «всенародный сталинский закон», еще недавно начисто запрещавший крепостному «советскому человеку» вступать в брак с этим чудовищем – «несоветским человеком», был как бы забыт властями. Однако и при «либеральном товарище Хрущеве» умственной и половой жизнью «советского человека» по-прежнему ведала созданная еще Ильичем всемогущая организация на три буквы. Ее мощный дорогостоящий аппарат и занялся вплотную «подрывной любовной историей» скромной москвички и французского корреспондента (в надежде, вероятно, чем-то поживиться в этой ситуации для нужд организации).

«Вы ведь знаете, как ужасно приходилось в ту пору тем, кто хотел вступить в смешанный брак, – сказала мне дочка Мишеля и Лидии, молодая французская журналистка Наташа Татю, – особенно, когда речь шла о вывозе советского ребенка из страны. Был судебный процесс, похищали ребенка, было вмешательство на самом высоком уровне власти, был страшный скандал. Мама все испытала, оскорбления, лжесвидетельство соседей, но она не сдавалась. Мой отец, усыновивший Сашу, на протяжении трех лет вел отчаянную борьбу. Я родилась в Москве в 1962 году. Мы покинули страну в 1965».

Мишель Татю оказался человеком не робкого десятка. Он, и правда, втянул в свою борьбу и прессу, и очень высокие инстанции. Он правильно рассудил, что речь идет не только о его будущем и его любви: речь шла о «правах человека». Но и советские «органы» не преуменьшали ставки в их борьбе за полновластное судьбоустройство «свободных граждан», оказавшихся в их власти. В конце концов, Мишель добился своего: он благополучно унес ноги из России и вывез жену, приемного сына и трехлетнюю дочку…

В «смешанных» франко-русских браках самое трудное обычно начинается при перемещении на Запад. Чаще всего рушатся прекрасные мифы – миф о французском кавалере д’Артаньяне и о тургеневской (а то и достоевской) русской женщине. Нынешний французский д’Артаньян, честно сказать, редко дотягивает до уровня легкомысленного, но по-своему благородного гасконца, а с тургеневской (и тем более, с достоевской) женщиной – как с ней создать семейный очаг? И потом, все французские нравы так непохожи на русские представления о жизни… Мишелю Татю повезло. Лидия была неунывающей, работящей – и вдобавок она родила ему двух прекрасных детей: дочку и сына… Опираясь на собственные детские воспоминания и семейные предания, журналистка Наташа Татю так рассказывала мне о матери: «Моя мама, похоже, удивительно приспособилась к Франции. Мой отец много работал, а она была веселой, нежной и приветливой, какими умеют бывать русские: двери нашего дома были всегда широко открыты – друзья, русские и французские гости, знаменитые и никому не известные, самые простые – бесчисленные… Она верила в возможность интеграции, стараясь прививать нам ценности культуры, в особенности, русской. Где бы мы ни жили – в Париже, а потом в Нью-Йорке и Вене (где отец мой был корреспондентом), ее жизнерадостность, ее бодрость, ее типично русская («а ля рюс») щедрость оживляли наш дом, и не думаю, чтоб я идеализировала сейчас прошедшее. Наша семья, которой позднее выпали на долю тяжкие потери, так и не смогла оправиться после ее смерти. Николаю было три года, мне восемь, а Саше четырнадцать, когда она умерла… Мне и сейчас еще трудно, а брату Саше еще труднее говорить о ней без горестного волнения. И все же мы счастливы, что для ее истории сможет найтись место в Вашей книге…»

Три сироты – Наташа, Саша и Коля – остались безутешными под серым парижским небом. Чем их утешишь, коли и сам я до сих пор не нашел утешения, захоронив прах милой своей мамочки под московскими березами чуть не сорок лет назад? Разве что тем, что суждена нам когда-нибудь встреча в Другом, пусть даже не столь прекрасном, как этот, но неторопливом и Вечном мире?