Этому выпускнику Императорского Александровского лицея из космополитического старого Петербурга век выпал не слишком долгий. Узнав, что хоронят его соученика по лицею Павла Скерста, сент-женевьевский батюшка о. Борис Старк вышел в епитрахили и с кадилом встретить гроб. Но бывший лицеист архимандрит Киприан (Керн), вышедший из машины, не захотел ни поздороваться, ни похристосоваться (несмотря на пасхальное время) с бывшим лицейским однокашником. Обиженный о. Борис объясняет в мемуарах, что «1949 г. был годом интерюрисдикционной войны, и отец Киприан… был одним из самых ярых противников Московской патриархии». Дело в том, что после войны старенький митрополит Евлогий подписал документ о возврате эмигрантской Западной Православной церкви в лоно (в юрисдикцию) Московской патриархии, в ту пору вполне подневольной. Многие прихожане и целые приходы этого решения не одобрили, и Православная церковь в эмиграции снова раскололась. Многие эмигранты еще помнили, за что отлучен был когда-то сам митрополит от Московской Патриархии: за то, что оплакал вместе со всеми на молебне в Англии погибель тысяч священников, убитых коммунистами. Теперь митрополит призывал все преступления забыть и славить коммунистов в храмах (хотя антирелигиозный террор далеко не кончился, и новая его, хрущевская, волна была впереди).

Архимандрит Киприан (Керн) был монах, человек суровый, непреклонный. Но после погребения П. Скерста к бедному промосковскому «советизану» (вскоре он стал называть себя «советским человеком») о. Борису подошли бывшие лицеисты, чтоб утешить его, или даже «извиниться за бестактное поведение своего бывшего ученика». Это были те, кто сохранил пушкинскую идею лицейского патриотизма: «Нам целый мир чужбина, Отечество нам Царское Село». Или те, кому просто жаль стало одураченного «советского патриота».