Доктор Серов был опытный русский врач и перевидал в своем кабинете в натуральном виде чуть не всех видных деятелей эмиграции. Например, нередко видывал И. А. Бунина. Иван Алексеевич Бунин был до крайности мнительным и часто ходил по врачам. В дневнике В. Н. Буниной есть запись за 1928 год: «Серов нашел, что у Яна ослаблено сердце, что и раздражительность от этого, а не от печени. Спрашивал, не заботит ли его что. Он сказал, что, как не заживающая рана, его гнетет мысль о работе. Совет: на время постараться забыть».

Но Бунин, продолжает Вера Николаевна, «совершенно с ума сошел насчет сердца, нервничает, не спит, днем не ест. Был у Серова, теперь хочет к Маану. Боюсь, что и Маан его не успокоит. Ему нужен доктор вроде Альтшуллера». (И. А. Бунин прожил после этого визита к доктору Серову еще 25 лет.) Кстати, симпатичная черта русского врача – поинтересоваться жизнью и творчеством пациента. Французский врач с больным вообще не разговаривает. Что-то пишет молча, потом вручает направление на электронные анализы. А тут, может, работа у человека не клеится, дочка своевольничает – так причем тут новейшая американская электроника? Я как-то попросил молодую докторшу в парижской поликлинике: «Вы хоть поговорите со мной». А она мне догадливо: «Вы что, русский?»

Давая пациентам (вроде Бунина) разумные советы, доктор Серов сам не умел ими пользоваться. Он был церковным старостой в Бийянкуре и вел жестокую войну против священника о. Ктитарева, ходил жаловаться на него высокопреосвященнейшему, участвовал в «приходских бурях», трепал нервы себе и людям… Отчасти бурная приходская деятельность доктора могла объясняться и невозможностью работать профессионально в полную силу. Вот как вспоминает об этом Н. Н. Берберова: «В госпиталях русские доктора не имели права работать, но старый доктор Серов ходил в Отель Дье ежедневно и даже по воскресеньям дежурил – среди санитаров и санитарок, пускавших граммофоны во всю силу и танцевавших так, что госпиталь дрожал. Жил Серов частной практикой (незаконной), а в госпитале работал «по страсти», все время боясь, что кто-нибудь донесет на него и его засудят. Одно время особенно много ему приходилось иметь дело с прокаженными. К ним ходили и другие «незаконные» русские: один одержимый, раздававший Евангелие прокаженным – русским и нерусским (русских там было 2 – 3 человека в самый разгар русского «засилья» Парижа) и толковавший им Нагорную заповедь, а другой – из монахов, видимо, потому что гулял в старом заплатанном подряснике и потерявшей цвет и форму камилавке: этот ничего не раздавал и ничего не толковал, он развлекал больных – выздоравливающих и умирающих – исполнял кое-какие поручения… пока его не прихлопнуло гестапо». (Обратите внимание на то, что все, кто были лет на 15 старше мемуаристки, в ее преклонные годы стали ей казаться очень «старыми» – 50-летняя М. Германова, 47-летняя Рощина-Инсарова, 45-летний Серов – ибо сама 70-летняя мемуаристка неуклонно омолаживалась в собственной памяти.)