Алексей Михайлович Ремизов был очень странный человек и странный, необычный писатель, оказавший большое влияние и на писателей, и на художников, его знавших. Человек и писатель он был настолько странный, что далеко не все принимали его (и до сих пор принимают) всерьез, а притом писатель он был знаменитый и написано о нем очень много.

Родился Алексей Ремизов в Москве, в купеческой семье, в старорусском и старомосковском окружении, так сказать, «в самом сердце московской русскости», овеянной мифами, родовыми преданиями, стихией народного слова. Учиться он начинал на физико-математическом факультете Московского университета, но через два года, в 1897 году, был арестован за участие в студенческих беспорядках и целых шесть лет провел в тюрьмах и в ссылке. В 1902 году в Усть-Сысольске он встретил ссыльную Серафиму Павловну Довгелло, и больше уж они не расставались. В последней своей, вологодской, ссылке, где были с ним и Луначарский, и Бердяев, и Савинков, и Щеголев, решает Ремизов отойти от политики. В 1902 году он начинает печататься, а к 1905 году становится известным писателем. Писал он много и до 1921 года успел издать 37 книг. В произведениях его отмечают многочисленные приемы отстранения от реального мира и различные способы его преодоления – и сны, и духовно-религиозную фантастику, и стилизацию плачей и проповеди. Везде Ремизов ищет русское слово – оно для него «потерянный бриллиант».

В 1921 году (после краткосрочного, но вполне многозначительного ареста органами ЧК) А. М. Ремизов и его супруга покинули Петербург, а к 1923 году осели в Париже. Ремизов пишет здесь свою «Взвихренную Русь», в которой – привычная его тема богооставленности России и те же, что и в прежних его книгах, поиски высших заступников, а также неуемные поиски новых способов художественного выражения.

Странную парижскую квартиру этого странного писателя посещает множество людей (после чего все пишут о нем очерки, все рисуют его портреты). Книги его издают по-русски и по-французски: в эмиграции он издал до 1957 года по-русски от 45 до 50 книг.

В мемуарах В. Яновского есть такой «сводный» портрет Ремизова: «Все воспоминания о Ремизове начинаются с описания горбатого гнома, закутанного в женский платок или кацавейку, с тихим внятным голосом и острым умным взглядом… Передвигалось это существо, быть может, на четвереньках по квартире, увешанной самодельными монстрами и романтическими чучелами. Именно нечто подобное мне отворило дверь…»

Ремизов создал у себя дома «Обезьянью палату» и выдавал ее членам грамоты, написанные его поразительным почерком: он был великий каллиграф, и художество его ценил сам Пикассо. И если тот же Яновский относился ко всей этой игре в странность с подозрительностью, то Борис Филиппов, например, как и многие другие, считал, что это лишь своеобразный «уход от жизни»: «Как и его вечные претворения сновидений, как и его «Обезьянья Великая и Вольная Палата», cancelarius’ом которой назначил себя ее творец, объявивший в манифесте «самодержавного повелителя лесов и всея природы Асыки Первого» «всем хвостатым и бесхвостым, в шерсти и плешивым приверженцам нашим, что здесь, в лесах и пустынях, нет места гнусному человеческому лицемерию, что здесь вес и мера настоящие и их нельзя подделать и ложь всегда будет ложью, а лицемерие всегда будет лицемерием, чем бы оно ни прикрывалось»… такой же уход от реальности, как развешенные на бечевках по всей квартире полуабстрактные чертики и всяческая нежить, а то и просто какие-то хвостики…»

Кроме ухода от жизни Б. Филиппов видит тут и более глубокий смысл: «…мифотворчество Ремизова, если в грубо-биографическом, в психо-биологическом плане и было отчасти защитной реакцией, уходом от убийственной действительности, то в плане духовном, творческом – было скорее постижением идеи, сути происходящего». Б. Филиппов предлагает от внешнего облика Ремизова и его странностей углубиться в грусть, безысходность и трагизм его творчества: «Меня всегда поражало: говоря о Ремизове, подчеркивают его скомороший сказ, его юродство, хвостики чертят и всяческой нежити, развешанные в его порядком беспорядочной квартире. Вспоминают известную хитрецу, просвечивающую во всем его облике. И как-то редко-редко видят глубочайшую трагичность его жизни и творчества: не уныние, а безысходную печаль, прорывающуюся в самых беззаботных, на первый взгляд, его произведениях, часто автобиографических».

Филиппова удивляет, что люди не прощают «оригинальность неповторимо-одинокой личности». Наблюдение правильное: люди не прощали эту продуманную оригинальность и, как и сам Филиппов, подозревали «известную хитрецу». Но теперь все это в прошлом, все простили мастеру, даже хитрецу… Остались на полках эти странные книги, в которых иногда находишь и блестящие выдумки, и алмазы слов, и то, что Филиппов называет «ярчайшей хроникой»: скажем, описание эмигрантского бегства несметных толп, гонимых страхом, из страшной «взвихренной Руси»…