Псаломщик и регент хора Богословского института на Свято-Сергиевском подворье, выдающийся знаток русского церковного пения, певец и чтец Михаил Михайлович Осоргин был также видным общественным и церковным деятелем и успел приобрести немалый опыт российской жизни, прежде чем уехать в эмиграцию, а еще позднее, к концу первой четверти нашего бурного века, водвориться на холме знаменитого Свято-Сергиевского подворья, что на северной окраине Парижа.
Михаил Осоргин родился в 1887 году в Калужской губернии, в семье калужского губернатора, ставшего позднее протоиереем и происходившего по отцу из старинного и отмеченного святостью русского рода. Мать же его была из рода Трубецких и приходилась родною сестрой двум знаменитым философам (Сергею и Евгению Трубецким). Михаил Осоргин учился на юридическом факультете Московского университета, потом стал членом уездной земской управы и помощником уездного предводителя дворянства у себя в Калуге, во время Первой мировой войны был ординарцем Главнокомандующего Северо-Западным фронтом, был и командиром роты, а в 1918 году вместе с будущей своей супругой графиней Еленой Николаевной Муравьевой-Виленской возглавлял поезд Красного Креста. Еще и в 1919 году М. М. Осоргин был помощником начальника уезда в Ялте, однако к 1924 году уже оказался в эмиграции в Германии, служил псаломщиком и регентом православной церкви в Баден-Бадене. В тот же год он по предложению митрополита Евлогия переехал в Париж, где занялся организацией нового русского православного «прихода, ибо единственный в ту пору храм Св. Александра Невского на рю Дарю давно уже не вмещал всех молящихся». В тот же знаменательный год родился у Михаила Михайловича и Елены Николаевны сын Николай…
История возникновения этого нового (Свято-Сергиевского) прихода подробно описана самим митрополитом, и М. М. Осоргин в этой истории присутствует как главный помощник высокопреосвященнейшего владыки: это он отыскал предназначенную к продаже пустующую усадьбу на севере Парижа, на Крымской улице (рю Криме, 93). Усадьба митрополиту очень понравилась: «В глубине двора высокий холм с ветвистыми деревьями и цветочными клумбами. Дорожка вьется на его вершину к крыльцу большого деревянного здания школы, над его крышей виднеется маленькая колокольня кирки… Тихо, светло, укромно: с улицы, за домами, усадьбы не видно, и уличный шум до нее не доходит… Настоящая «пустынь» среди шумного, суетного Парижа…»
Упоминание о кирке не случайно. В округе жили до Первой мировой войны рабочие-немцы с близлежащего кирпичного завода. Лютеранский пастор Фридрих фон Бодельшвинг построил здесь церковь и иные помещения, но с началом войны усадьба была как немецкая собственность реквизирована, а в 20-е годы назначена государством к продаже. Торги были назначены на 18 июня – на Сергиев день. «Не рискнуть ли нам выступить на торгах?» – предложил тогда митрополиту М. М. Осоргин. Он сам отправился на торги, на которых усадьбу отдали русским. Однако нужно было внести за нее к 18 августа 35 000, а в ноябре еще 270 000… («Откуда их взять? Такую огромную сумму у кого просить?» – восклицает в своих воспоминаниях владыка.) Митрополит даже заболел от этих хлопот. Создан был комитет по изысканию средств для приобретения Подворья под председательством князя Б. Васильчикова, и дело пошло. «Сбор пожертвований начался, и деньги потекли… Э. Л. Нобель пожертвовал 40 000 франков, А. К. Ушаков – 100 фунтов… Посыпались мелкие пожертвования… бедные рабочие, шоферы несли свои скромные, трогательные лепты. Много было пожертвований от «неизвестного» (замечательно, что один жертвователь из Марокко, пожелавший остаться неизвестным, до сих пор, на протяжении многих-многих лет, ежемесячно вносит на Сергиевское Подворье по 100 фр. в месяц. Дай ему Господь здоровья и всякого благополучия!). Стал нарастать подъем. Дамы приносили серьги, кольца… А тем временем срок платежа приближался… В эти тревожные дни пришел ко мне один приятель и говорит: «Вот Вы, владыка, так мучаетесь, а я видел на днях еврея-благотворителя Моисея Акимовича Гинзбурга, он прослышал, что вам деньги нужны. Что же, говорит, митрополит не обращается ко мне? Я бы ему помог. Или он еврейскими деньгами брезгует?» Недолго думая, я надел клобук – и поехал к М. А. Гинзбургу. Я знал, что он человек широкого, доброго сердца и искренне любит Россию. На мою просьбу дать нам ссуду, которую мы понемногу будем ему выплачивать, он отозвался с редким душевным благородством. Ссуда в 100 000 его не испугала… он дал нам ее без процентов и бессрочно. «Я верю Вам на слово. Когда сможете, тогда и выплатите…» – сказал он… Освящение состоялось 1 марта в Прощеное Воскресенье».
Живущая в Париже журналистка Н. Смирнова рассказывает, что в тревожные дни немецкой оккупации во время Второй мировой войны на Свято-Сергиевское подворье вдруг пришел немецкий офицер, сын пастора фон Бодельшвинга: «Осмотрев помещения и увидев в бывшем кабинете пастора висевшую на прежнем месте фотографию отца, он заверил нынешних владельцев, имевших все основания опасаться возвращения когда-то принадлежавшей его семье собственности, что им не стоит беспокоиться».
М. М. Осоргин явился и одним из главных организаторов прихода на Подворье. Сперва он ведал восстановительными работами. 1 марта 1925 года освящен был главный придел храма, а в мае того же года был открыт на Подворье Богословский институт, в ту пору единственное высшее духовное учебное заведение русского зарубежья, а по творческой своей свободе и плодотворности, может, и вовсе уникальное в истории православия. М. М. Осоргин стал управляющим Подворья и преподавал в Институте церковный устав. Им были учреждены курсы псаломщиков, издано краткое изложение порядка церковных служб, он ввел на Подворье строгий стиль пения, основанный на древних распевах (никакой «концертности» и «светскости»). Служба на Подворье велась по русскому монастырскому обычаю, и позднее ученики М. М. Осоргина, выпускники Института распространяли этот стиль по всему русскому зарубежью. Хор Богословского института давал концерты по всему свету (с целью сбора средств), а новые обработки церковных песнопений делали для него А. Глазунов, Н. Черепнин, А. Гречанинов. Знаток русского церковного пения М. М. Осоргин и сам делал переложения традиционных распевов. Он «пел и читал в храме почти до последнего дня жизни», а потом его пост регента унаследовал сын его, Николай Михайлович. Два младших сына М. М. Осоргина продолжают традиции отца, хотя с сыном Михаилом было (по свидетельству о. Бориса Старка) у М. М. Осоргина «огорчение» и даже «большое горе»: мальчик «принял монашество с именем Афанасия, перебрался в Америку, где влюбился в какую-то американку-протестантку, снял сан, женился на ней и, кажется, даже перешел сам в протестантизм». (Как многолико человеческое горе!)
Ученик М. М. Осоргина о. Семенов-Тян-Шанский так вспоминал о трудах своего учителя на Подворье:
«Здесь послужил он православному просвещению как охотно делившийся своими знаниями несравненный знаток церковной музыки и как регент, а в качестве канонарха он просвещал и просветил многих богословски и духовно. Сколько церковных текстов сделались понятными и дошли до сердец молящихся благодаря этому труду. Сохранившийся и в России почти только в монастырях этот способ пения стихир (слова выразительного речитатива, тотчас повторяемые) в исполнении М. М. давал, из года в год, совершенно незаменимую духовную пищу».
…Окажетесь в воскресный день в Париже – непременно отстойте службу на Подворье: услышите замечательный хор, помулитесь Господу, а может, и помянете раба Божьего Михаила…