С этим милым, обаятельным человеком я познакомился 30 лет тому назад на коктебельской набережной южным вечером, когда море и горы так чудно меняют там свой цвет каждые четверть часа… Конечно, я слышал о нем и раньше, еще восторженным школьником читал его знаменитый роман о войне (книгу «В окопах Сталинграда»; это, как считают и ныне, очень честная, а может, даже и лучшая книга о минувшей войне, удостоенная вдобавок высшей тогдашней премии, Сталинской), читал позднее забавную историю (придуманную, конечно) о визите в дом Булгаковых на Андреевском спуске в Киеве и, наконец, его нашумевшие очерки о зарубежных поездках – во Францию в Италию в США: как я теперь понимаю, вполне советские, поскольку вполне «антисоветские», безоглядно восторженные, достаточно поверхностные, но до крайности симпатичные, искренние, ведь он и человек был благожелательный, веселый, добрый и смелый тоже – за его смелые зарубежные восторги ему и досталось, кстати, потом от грубого литературознавца Н. Хрущева. Любопытно, что и позднее, живя во Франции, он продолжал писать о Западе так же восторженно, как раньше, но позднее меня это уже коробило, впрочем, готов признать, что я был не прав: Некрасов был легкий человек и умел радоваться жизни в любой ситуации, может, за это его и любили. Что же до нашего с ним общения в Коктебеле, то я, непьющий, провожал его обычно до винного ларька и сдавал другим почитателям и собеседникам-собутыльникам, с которыми ему было веселей, – а все же нам удавалось каждый раз поговорить немного: он был на редкость обаятельный, благородный и смелый человек…

Кстати, о его смелости и благородстве. Однажды, приехав из Франции на Украину, я отдыхал с сыном в Доме писателей под Киевом (в Ирпене, воспетом Пастернаком), и как-то в столовой ко мне подошла очень пожилая и очень нервная киевская поэтесса (кажется, фамилия ее была Балясная) и спросила, как там Вика в Париже (все знакомые звали его Вика). Потом она сказала, что это самый благородный человек на свете, потому что когда ее травили в Союзе писателей в качестве еврейки (было такое указание от хозяев Союза), то никто к ней не подошел, все боялись, а Вика подошел, и приехал к ней домой, и утешал, и помогал. Он был очень порядочный человек – это всегда высоко ценилось в России (на Западе к этому понятию, похоже, относятся с безразличием), особенно в эпоху предательства и страха. Самого Некрасова тоже травили позднее в Киеве и в Москве партийные власти, у него был обыск, за ним следили «органы», а в 1974 году он был выслан из России на Запад. В эмиграции Некрасов написал еще несколько книг, печатался в журналах, не слишком нуждался, имел должность в журнале «Континент», выступал на «Свободе». Он жил в окружении семьи, его опекали две милые и небедные русские парижанки – Жанна и Неля, у него было множество друзей и всегда хватало собутыльников. Посещали его и приезжие друзья – москвичи и киевляне. Он обладал запасом оптимизма и, главное, терпимости, что не часто бывает с русскими, особенно с русско-советскими людьми…

Он перенес здесь операцию, поправился, заболел снова и умер от рака 76 лет от роду. Мне рассказывала Вера Семеновна Клячкина, что ей позвонила ее старшая сестра и спросила, нельзя ли в могилу их младшенькой, Романы, положить какого-то русского писателя, говорят, очень хороший человек. Сестры Клячкины дали согласие, и Виктора Платоновича положили в могилу Ромы Клячкиной (№ 2461), ибо места на русском кладбище не было… Слушая Веру Семеновну, я вспоминал здешние рассказы о том, что надменный Набоков не захотел повидаться с Некрасовым, и я подумал, что судьба подшутила над шутником Набоковым. Когда-то в Берлине молодой Набоков влюбился в прелестную Рому Клячкину, но получил отказ: она уже была влюблена в молодого поэта-турка. И вот теперь в могилу прелестной Ромы положили милого Вику Некрасова. Впрочем, позднее его все же перезахоронили. Суета сует…