В довоенную пору в «большом» петербургском свете эпиграммы блестящего офицера лейб-гвардии Владимира Мятлева были у всех на устах. Они были смешными, зачастую злыми и неуважительными, метили очень высоко, но до времени все прощалось насмешнику, и слава его была немалой. В эмиграцию чуть не всякий придворный вывез в памяти вороха этих эпиграмм. Даже юный сын адмирала, будущий священник Борис Старк, знакомясь с сыном барона Пистелькорса, немедленно вспомнил эпиграмму о его родителях и великом князе Павле Александровиче, умыкнувшем жену барона:

Когда Мятлев задел кого-то, кого нельзя (Высочество или Величество), его сослали в деревню, откуда он немедленно отозвался:

Гостя в Одессе у Святейшего Патриарха Алексия в 1953 году, тот же о. Борис Старк с почтительным изумлением обнаружил, что Его Святейшество также пронес в памяти через десятилетия великое множество мятлевских эпиграмм. Тогда, вероятно, и вспомнилось о. Борису, как страшно закончил свой век бывший придворный острослов в больничном коридоре старческого дома в Сент-Женевьев в середине 40-х годов, где он «совсем потерял разум, находился в состоянии полнейшего маразма. Он никого не узнавал, впал в совершенно животное состояние. Ни одна сиделка, ни одна уборщица не соглашалась убирать его комнату. Приходилось посылать к нему санитаров. Он жил в состоянии полного упадка. Грязь его комнаты и его самого была вне сравнений. Часто он разгуливал по комнате совершенно голый… Ничего не осталось от блестящего лейб-гусара, и его смерть явилась для всех большим облегчением».