Григорий Леонидович Лозинский был литературовед и историк, в эмиграции много занимался журналистикой, сотрудничал в «Звене» и в «Последних новостях».
Его старший брат Михаил Лозинский, поэт, близкий к акмеистам, острослов, завсегдатай «Бродячей собаки», остался в Петрограде-Ленинграде и (поразительная история!) не только выжил в этом систематически истребляемом городе (прожил на 7 лет дольше младшего и умер в 1955 году), но и стал знаменитейшим переводчиком поэзии, даже получил Сталинскую премию (которой обычно предшествовала особая анкетная «проверка на вшивость») за перевод «Божественной комедии» Данте, несмотря на «родственника за границей». Анна Ахматова высоко оценила переводы Лозинского, заявив: «В трудном и благородном искусстве перевода Лозинский был для двадцатого века тем же, чем был Жуковский для века девятнадцатого».
Интересно, о чем думал старший брат Григория Леонидовича, переводя с французского в страшные советские годы строки Марселины Леборд-Вальмор?
Раз ты опять о том, что невозвратно,
Жалеешь вдруг,
Раз ты опять зовешь меня обратно —
Послушай, друг:
Пространных клятв, где и мольбы, и грезы,
И стон души,
Когда за них расплатой будут слезы,
Ты не пиши.
И чем еще мог отвечать старший брат на неразумные ламентации ностальгических эмигрантов? Легко представить себе, как страшно ему самому было в те дни в обескровленном городе, который, по словам его подруги Ахматовой, «ненужным привеском болтался возле тюрем своих»…