Откликнувшись на исходе своих дней на призыв А. И. Солженицына, парижанка Нина Алексеевна Кривошеина (урожденная Мещерская) написала для «Всероссийской мемуарной библиотеки» парижского издательства «ИМКА-пресс» одну из интереснейших книг о русской эмиграции и о советской жизни конца 40 – 50-х годов («Четыре трети нашей жизни»). Женщина была талантливая, энергичная, да и судьба выпала супругам Кривошеиным удивительная. К тому же, пройдя через все испытания, прожила Нина Алексеевна, несмотря на хрупкое здоровье, долгий век – жила и во дворцах, и в коммунальных лачугах советской провинции, а в конце жизни жила по соседству с нашим домом, в 13-м округе Парижа, на краю «Чайнатауна»…
Отец Нины Алексеевны Алексей Павлович Мещерский (из той ветви Мещерских, что не имела княжеского титула) был инженер, энергичный предприниматель, богач, банкир, директор Сормовского, а потом Коломенского заводов. Была у Нининой семьи большая квартира в Петербурге, появились уже у красивой образованной девушки первые поклонники – будущий знаменитый экономист и богослов Кирилл Зайцев, композитор Сергей Прокофьев… После Октября последовали арест отца (и угроза расстрела), ночной побег за границу по льду Финского залива, а за рубежом – первый брак, через год – развод и второй брак. Вторым браком Нина Алексеевна вышла за Игоря Кривошеина, сына бывшего царского министра, соратника Столыпина, а позднее врангелевского премьер-министра Александра Кривошеина. Эмигрантское странствие – Белград, Константинополь, Ницца – временно завершилось в Париже, и последовали двадцать семь лет эмигрантской жизни, жизни вполне терпимой и даже веселой: Игорь Александрович выучился на инженера и нашел работу, Нина Алексеевна стояла за стойкой своего ресторанчика близ русского собора (у нее там пела Лиза Муравьева, а подпевал за столиком младший сын Льва Толстого Михаил Львович), были встречи, концерты, путешествия по Европе в своем автомобиле. Позднее появился сын Никита (и конечно, взяли ему няню)… И вот однажды, году в 1931-м, родственник графа Адама Беннигсена Миша Чавчавадзе привел молодую, любопытную, энергичную Нину в кафе «Ле Вожирар», в 15-м районе Парижа, где проживало много русских: «так я попала к младороссам и так… там и осталась». Эта веселая фраза, произнесенная Ниной Алексеевной на девятом десятке лет, неплохо передает легкость тогдашних решений молодой женщины. Впрочем, Нина Алексеевна дает и некоторые объяснения тогдашнего успеха младоросской партии в аристократических и интеллигентских верхах эмиграции, сообщая, что «глава» партии, ее «вождь» (ее фюрер) Александр Казем-Бек был «человек примечательный, обладавший блестящей памятью, умением тонко и ловко полемизировать и парировать атаки – а сколько их было! В ранней юности был скаутом, в шестнадцать лет участником Гражданской войны, потом участником первых православных и монархических съездов в Европе. Человек честолюбивый, солидно изучивший социальные науки и теории того времени, с громадным ораторским талантом, он имел все данные стать «лидером», а так как все русские политические организации – кадеты, эсдеки, эсеры – рухнули под натиском марксистского нашествия, то и надо было найти нечто иное, создать что-то новое. Таким образом, Младоросская партия оказалась единственной новой, то есть не дореволюционной партией, партией, родившейся в эмиграции и, нравилась она или нет, она и до сих пор остается единственным политическим ответом в зарубежье на большевистскую революцию. Был ли это просто ответ на новый социальный фактор тридцатых годов XX века – фашизм? Да, конечно, это отчасти так и было, и в 1935 – 36 гг., как белый, так и красный фашизм довольно-таки ярко и четко выявили свои гадкие мордочки среди Младороссов».
Проще говоря, младоросские теории примыкали и к нацизму, и к национал-большевизму, причем «вождь» вел тайные переговоры и с русскими фашистами из Германии, с агентами ГПУ, а карьеру свою кончил тем, что с началом войны бежал из Парижа в США, а после войны тайно, через Швейцарию, переправился из США в Москву, где и осел в зарубежном отделе Московской патриархии. Но в начале 30-х годов «новизна» (а главное – молодость) младороссов соблазняла многих в эмиграции, а лозунг «Царь и Советы», похоже, никого не шокировал. Не последнюю роль тут сыграл, вероятно, протест «эмигрантских детей» против их «промотавшихся отцов». Вот ведь и Нина Алексеевна признает: «Главное, что меня привлекло к ним, – был их лозунг: «Лицом к России!». Лицом, а не задом, как поворачивалась эмиграция, считавшая, что с ней из России ушла соль земли, и что «там» просто ничего уже нет. Конечно, это «лицом к России» не все Младороссы могли вполне воспринять и переварить: иногда они впадали в нелепое и почти смехотворное преклонение, в восторг перед “достижениями”…».
Эти откровения былой «младоросской» активистки и ее ощутимо уцелевшие до старости симпатии очень показательны. Остается добавить, что «лицом к России» и «младороссы», и левые евразийцы поворачивались в розовых очках или с завязанными глазами, а сведения о «достижениях» черпали из фальшивок коммунистических бюро дезинформации, от «агентов влияния» и от профессионалов коминтерновской разведки. Все, кто поверил этим фальшивкам, дорого заплатили за свои увлечения и легковерие. В первую очередь Нина Алексеевна Кривошеина. Несомненно, что дорога в ад была вымощена добрыми намерениями.
В начале войны И. А. Кривошеин (вместе с другими благородными искателями истины из масонской ложи) был заключен оккупантами в лагерь Компьень, вскоре освобожден, примкнул к Сопротивлению, потом был снова арестован нацистами и заключен в Бухенвальдский концлагерь, где сблизился с русскими узниками, где выжил, чуть живой вернулся в Париж, отлежался дома и встал во главе движения за возвращение эмигрантов на родину, так называемого движения «советских патриотов», курируемого, конечно, советской разведкой. Как и ведомые ими патриотически настроенные эмигранты, супруги Кривошеины взяли советские паспорта (и как все, никуда пока не ехали), а в конце 1947 года муж Нины Алексеевны был выслан из Франции в Россию, и вскоре семья последовала за ним – в провинциальный Ульяновск. Вот тут-то и начинается самая подлинная, самая драматическая часть мемуаров Нины Алексеевны. При сравнении с картинами «мирной послевоенной жизни» советской провинции и историей злоключений обманутых «ре-эмигрантов» мемуарный рассказ Н. А. Кривошеиной о прежней, эмигрантской жизни кажется хоть и занимательным, но легковесным (вроде той же истории ее прихода к «младороссам»). Уже на борту электрохода «Россия», шедшего в Одессу, Нина Алексеевна заметила, что советские члены экипажа смотрят на «возвращенку» как на ненормальную. Ну, а действительность провинциальной России превзошла все ожидания семьи: лишения, голод, холод, убожество жизни, организованное и добровольное стукачество, произвол властей, приемные КГБ, арест мужа, лагерь, потом арест подросшего сына… Господи, как дорого пришлось платить за многочасовые демагогические крики красноречивого карьериста Казем-Бека, за раздутое совестливыми патриотами «белогвардейское» «чувство вины перед Родиной», за ностальгическое нытье, за неумение слушать о чужих страданиях, понимать их и читать между строк… Бедная, бедная Нина Алексеевна…
Один из самых внимательных читателей мемуарной книги Н. А. Кривошеиной, ее друг Н. В. Вырубов сказал в этой связи о судьбе русских «возвращенцев»:
«…уехавшим было еще хуже. Кто сгинул в лагерях, кто бедствовал, во всяком случае все подверглись преследованиям. Это было подло, заманивать людей в страну, зная, что они там никому не нужны, да и не приспособлены к советской жизни.
И действительно, даже если мы не враждебно настроены, мы для советского строя не подходим – из-за воспитания, из-за того, что мы видели, что мы знаем…».
В 1974 году, после 27 лет советской жизни, Кривошеины вслед за сыном вернулись в Париж. Перед смертью, в 1981 году, Н. А. Кривошеина закончила работу над своими воспоминаниями.
Я впервые пришел к Кривошеиным, оказавшимися моими соседями в 13-м округе Парижа, вскоре после смерти Нины Алексеевны. Игорь Александрович писал в то время послесловие к мемуарам жены, которые и были вскоре изданы издательством «ИМКА-пресс». «Мы не жалели о пройденном нами пути», – писал муж Нины Алексеевны в послесловии… Жалей не жалей – это был путь, типичный для нашего века… Крестный путь обманутых патриотов-эмигрантов.