Лазаря Кельберина многие знали на довоенном Монпарнасе: он был человек общительный, присутствовал на всех заседаниях, сборищах, вечеринках… Он играл на рояле, сочинял стихи, писал статьи и – общался. «На мою память, он ничего значительного не произвел, – вспоминает В. Яновский, – хотя сочинял стихи и болтал непрерывно… Однако многие влиятельные поэты – Иванов, Злобин, Оцуп – относились к Кельберину с вниманием». Яновский явно завидует: к Кельберину многие относились с симпатией и звали его по-домашнему – Лелик. Он и правда был симпатичный, дружил с мужчинами и нравился женщинам. Впрочем, многие знакомцы Кельберина вспоминали этого сына Монпарнаса не без иронии, дружно подтверждая тонкое наблюдение Яновского: «Кельберин, мистически настроенный, многократно сочетался законным браком: одной из его ранних жен была Лидия Червинская». Лелик считал, что «ранние» и новые его жены должны помогать друг другу выжить, и создавал для них нечто вроде профсоюза жен (наблюдение, которым со мной поделился состоявший некоторое время в родстве с Кельбериным князь А. Оболенский). Поэтому одну из «ранних» жен, поэтессу Л. Червинскую Лелик поселил в Ла Фавьере с семьей своей новой жены, красивой Натальи Оболенской. Хотя он по непостижимой причине (если верить тому же Яновскому) приветствовал перед войной приход Гитлера, позднее и самому ему тоже (по причине неарийского происхождения) пришлось скрываться на юге, где он играл на рояле в частной балетной школе. Потом (как мне рассказывал тот же А. Л. Оболенский) семье жены удалось переправить Лелика в Швейцарию. С его «ранней» женой Червинской у новой жены хлопот было еще больше. У Червинской кончился ее, отчего-то иранский, паспорт, и неясно было в связи с «исламской революцией», как ей фотографироваться на новый – в чадре или без чадры. Лично мне тоже довелось познакомиться в Париже с одной совсем еще не старой француженкой, носившей редкую фамилию Кельберин, в парижской школе, куда поступила моя дочка. «Вы не дочь того Кельберина?» – спросил я у дамы-учительницы. «Я его вдова», – сказала она просто, и я подумал, что Яновский на сей раз написал правду. Вдова, на мое несчастье, преподавала дочке русский язык: лучше б она преподавала что-нибудь другое…

Говоря о стихах Кельберина, многие соглашаются с глобальною оценкой того же Яновского, хотя снисходительный московский эксперт Г. Мосешвили считает, что кельберинские стихи 30-х годов «были гораздо выше по уровню», чем стихи 20-х. Впрочем, симпатичный Лелик и сам не придавал большого значения стихам, а после войны перестал писать их вовсе.

Думаю, ирония и скепсис мешали Кельберину всерьез относиться к творению человеческому – особенно здесь, в божественном Фавьере, перед лицом Его творенья:

Симпатичный Лелик пережил всех монпарнасских друзей. Кроме разве что «ранней» жены и несимпатичного Яновского…