В доме темно и тихо. И не удивительно, сейчас ведь два часа ночи. Я лежу и смотрю в потолок. Это скучно. Я надеюсь, что от скуки я снова усну, потому что вообще-то в два часа ночи предпочитаю спать. Мне нужно поспать. Но невозможно усилием воли вызвать скуку. Глазам, может, и скучно, а вот мозгу – нет. Стоило мне проснуться, как какой-то нейрон принялся звонить в колокольчик. Воображение рисует старомодный медный «колокольчик для прислуги». Иногда я просыпаюсь, когда в стране нейронов все тихо, и тогда я быстро засыпаю снова. Но иногда какой-то нейрон принимается трясти колокольчиком: «Динь-дон! Динь-дон! Эй, не спи! Мне надо кое-что тебе сказать!» Сегодня ночью он вопит: «Ты забыл отдать тот препарат фельдшеру, чтобы его отправили! А чего стоило взять анализ у Калли! Миссис Левек будет в ярости, когда ты скажешь ей, чтобы она снова принесла кошку в клинику!» Черт!

Калли, пожалуй, можно включить в десятку самых недовольных кошек в моей практике. Она начинает шипеть и рычать прямо в переноске в тот же миг, когда ее хозяйка переступает порог клиники. Иногда Калли даже принимается орать, сидя в переноске, еще до того, как мы успеваем взглянуть на нее. Миссис Левек нащупала у нее под кожей опухоль. После мучительной возни с толстыми кожаными рукавицами и полотенцами мне удалось-таки взять образец ткани при помощи иглы. Я помнил, как приготовил микроскопический препарат в смотровой и сказал себе, что, когда закончу разговор с миссис Левек, надо не забыть отнести препарат в лабораторию, чтобы фельдшеры упаковали его и отослали специалисту по лабораторной диагностике (мне показалось, что надо дать ему взглянуть). Я помнил, как подумал об этом, но не помнил, чтобы и в самом деле отнес препарат по назначению. Черт! Вечером, когда я уходил из клиники, мне не давало покоя странное ощущение, будто я что-то забыл, но я никак не мог вспомнить, что именно. Теперь все ясно. Черт! Черт! И, как на зло, Пёрл Левек из тех бесцеремонных и вздорных особ, которые любят поразглагольствовать, что можно, а что нельзя, и как будто только и ждут, чтобы кто-нибудь рядом с ними допустил промах.

Черт, черт, черт.

Я упорно таращился в потолок, стараясь выбросить эти мысли из головы и очистить разум. Тщетно. Другие, более благоразумные нейроны, напоминали, что я все равно ничем не могу помочь горю в два часа ночи, но те, что звонили в колокольчик, все громче требовали внимания. Должно быть, в конце концов они просто выдохлись, потому что я все-таки заснул. И снилось мне, конечно, что-то тревожное.

Я где-то читал, что психологи делят всех людей на две категории: невротиков и страдающих расстройством характера. Столкнувшись с проблемой, невротики первым делом ищут в ней свою вину и к тому же склонны преувеличивать серьезность вопроса. А вот люди, страдающие расстройством характера, винят во всем окружающих, а свою роль преуменьшают. По моим прикидкам, примерно 95 % ветеринаров – невротики. (А в каких профессиях преобладают люди с расстройством характера, решайте сами.) Не знаю, почему так, но это объясняет, почему среди ветеринаров так много случаев профессионального выгорания, наркомании, алкоголизма и даже самоубийств.

На следующее утро я отправился в клинику, переполненный тошнотворным предчувствием недоброго. Когда я снимал пальто, в кабинет заглянула администратор.

– Доброе утро, Филипп! Вы вечером забыли непомеченный слайд в процедурной. Я решила на всякий случай не выбрасывать его. Если он вам все-таки нужен, он в лаборатории.

Вряд ли вы будете радоваться, когда ваш ветеринар допустит ошибку, но прежде чем окончательно выходить из берегов, вспомните, что человеку воистину свойственно ошибаться, а ветеринары менее прочих людей склонны прощать себе ошибки. Поэтому было бы здорово, если бы вы взяли прощение на себя. Пожалуйста!