Неподалеку от овина стоял приземистый сарайчик на столбах, как на курьих ножках. В давние времена он принадлежал лавке, и продавщица хранила в нем продукты от зверья и грызунов. Но с началом войны лавка прекратила свое существование. Да и раньше продукты завозили в Полумглу только весной, в половодье, по реке.

Мыскин присмотрел для себя этот сарайчик и приспособил его под каптерку. С лесенкой, ведущей наверх, хранилище было похоже на нахохлившегося паучка.

Повар Пауль поднялся по ступенькам наверх, к Мыскину. С собой он принес пустой мешок и пестерку – берестяной короб с крышкой. Продовольствия было мало, и коробки и банки занимали в сарайчике жалкий уголок – всего три полки.

Мыскин стал молча отпускать Паулю крупу и муку, отмеривая продукты деревянным ковшом.

Игнашка, который на своем «кону» без дела слонялся по деревне, в это время оказался у сарайчика. Сидя на своих саночках, он снизу ревностно наблюдал за тем, как скупо сыпалась мучица в тару Пауля.

– Нох айн маль… чуть-чуть! – жалко улыбаясь, попросил Петер.

– Маль? Сам знаю, что мало! – сказал серьезный Мыскин. – Экономия! Во! – он потряс перед лицом Пауля двумя пустыми мешками. – Вам бы все за один день слопать! А кто пополнит, а?

– Я, я! Экономие! – согласился Пауль. – Абер… нихт кушайт – нихт арбайтен.

Мыскин немного подумал и извлек из картонной коробки две банки тушенки.

– Возьми еще вот! – сказал он. – Не шибко харчисто на всю вашу ораву, а дух придаст. И для настроению. Подвоза-то, сам видишь, нету. Ветры, морозы. И связаться с центром радист не может, так что неизвестно, подвезут что-либо в ближайшие дни? Словом, бери, дорогой товарищ, что даю. Послезавтра, может, и того не будет… Все! Ауфвидерзеен!

Немец с мешочком и пестеркой понуро отправился к овину. И тут же Мыскина окликнул, глядя снизу вверх, в открытую дверь, безногий Игнашка. Между культями на саночках у него тоже была зажата пестерочка, такая же, как и у Пауля, только чуток поменьше.

– Слышь, продуктовый царь! – окликнул Игнашка Мыскина. – Отсыпь и мне хоть чуток белой мучицы!

– Ты рази не слыхал, что я немцу втолковывал? – сердито спросил Мыскин. – Кончаются продукты. И мука тоже!

– Мне саму малость, хоть с ладошку… Веришь-нет, я белых-то олабышей и до войны не ел. У нас рожь да ячмень, серая жизня…

– Не могу.

– Выходит, я хуже немцев? Да? А я, замежду прочим, где, думаешь, ноги оставил? На фронтах! С има же сражался.

– Да ладно, знаю, где ты их оставил, – проворчал кладовщик. – В сугробе по пьяному делу.

– Ну а хоть бы и так, – выражение лица Игнашки сделалось плаксивым. – От энтого, думаешь, мне на душе легше?

– Ладно… – Мыскин спустился с ковшом вниз и отсыпал Игнашке в пестерку немного муки. – Езжай!.. На еще сахарю! – и он бросил в руки безногому голубоватый обломок рафинада.

Игнашка, прочно установив пестерку между ног, довольный внезапно привалившей ему удачей, продолжил свой путь. Он ловко проскользил на своей опорке мимо овина. Остановился, повел носом по ветру. Увидел всего в снегу Кешку, бредущего с самодельными санками на горку.

– Слышь, малой! Поди сюда! Убоняешь-то носом?.. Немцы кандер варят, с мясной консервой. Порато духовитый.

– Ну и чего? – Кешка по росту был вровень с инвалидом и оттого разговаривал с ним, как с равным. Да никто всерьез Игнашку в Полумгле и не воспринимал.

– А мы, выходит, хужее фашистов? Политически обидно. Гладко живут, гады. Вот я и думаю, чего бы им такое сотворить? Может, давай им клопомору в котел наллям!

– Ты чо, сдурел? Помрут ить!

– Да не! Проверено. Я сам как-то нечаянно клопомору выпил. Ничо. Только до свово нужника будут порато шибко бегать… Во смеху-то будет!

– Не, не хочу.

– Понятно! И ты до их с сочувствием! То-то, я гляжу, тот здоровенный немец до вас бегает.

– Ты тоже до нас бегаешь, когда жрать захочешь, – Кешка задумался, обиженный подозрениями Игнашки. – А клопомор у тебя есть?

– Я думал, может, у вас, – ответил бестолковый Игнашка.

– Чего ж ты базланишь?

Шмыгнув сопливым носом, Кешка уже собрался уходить. И тут Игнашку осенило:

– Слышь, Кеха, а тебя в пионеры уже приняли?

– Еще в прошлом годе.

– А я в партию заявление надумал подавать… Вот и давай врагам совецкой власти чего-нибудь шебуршнем!

– Чего?

– Думаю… А может, это… Может, ты им в котел насцы! Тоже будь здоров сколько смеху будет!..

– А как? – идея Кешке понравилась. – Там же повар все время при казане.

– Энто я беру на себя, – совсем оживился Игнашка. – Я его на раз отманю!

На своих салазках Игнашка двинулся к полуоткрытой двери овина, заглянул:

– Пауль! Ком! Курить!

– Раухен? О, я! – обрадовался Пауль и, отложив половник, пошел на улицу.

Игнашка своей «козьей ножкой» заманил повара к поленнице и лишь там дал ему бумагу и зачерпнул в кармане табаку. Пока Пауль скручивал цигарку, Игнашка достал из карманов поношенной шубейки кресало и трут. Высек искры. Пауль прикурил.

– О, безе табак!

– Да уж не слабый!.. Ишшо тяни. Наскрозь пробьет, как пуля.

Тем временем Кешка, подставив чурбак, морщась от жгучего пара, справлял малую нужду в казан с допревающим кандером.

Встретились они неподалеку от овина.

– Ну, как? Успел? – спросил Игнашка, уцепившись в Кешкины санки и катясь по снежной тропе. – Мы с поваром по две цигарки выкурили. Потратился!

– Успел, чего там.

– А хорошо наллял?

– Аж с пеной, будто бражка, – отвечая, кривился от боли Кешка.

– Представляю тебя к высокой награде! – Игнашка вынул из кармана кусок сахара, доставшийся ему от Мыскина, сдул с него табачные крошки и протянул мальчишке. – Сахарь – важный продукт!.. А ты чего кривишься?

– Чего, чего! Паром обпек – вот чего!.. Тебе бы так-то!

– Не горевай, Кешка! До свадьбы заживет.

Солнце еще не упало за леса, и Феония, управившись со скотиной, стала пораться у печи. И с удивлением услышала в своем дворе непривычные звуки: Х-хэк!.. Х-хэк!

Она выглянула в оконце и увидела раздетого по пояс Ганса. Он рубил дрова. С размахом ударял колуном по толстому чурбаку, и он раскалывалось надвое. От сильного тела Ганса шел пар.

– Х-хэк!.. Х-хэк!.. – как и каждый дровосек хекал немец, выполняя эту несложную, но тяжелую работу.

Феония с удовлетворением отметила, что вокруг Ганса лежало уже немало нарубленных дров. Выходить на крыльцо не стала. «Пущай рубит», – подумала она и вернулась к печи, одновременно кинув на стол скатерку. Подумав немного, поставила на припечок сковороду, крупно накрошила на нее куски сала и сунула сковороду в печь. Когда сало зашкворчало и слегка зарумянилось, она достала из пестерки пяток яиц и разбила над салом. Лишь после этого вышла во двор, сказала окруженному дровами Гансу:

– Ну, и хватит на седни… Финиш! А то неровен час – запалишься!

Ганс не совсем понял ее, стал подбирать дрова, чтобы сложить их в поленницу. Но Феония остановила его:

– Не надо! Хватит! Дрова Кешка уложит!.. Иди… эссен!

На ходу одеваясь, Ганс последовал за хозяйкой в дом. Феония поставила на стол перед ним деревянную миску с картошкой и сковороду с глазуньей.

– О-о! – Ганс набросился на еду.

Справился быстро. И совсем уж по-деревенски горбушкой зачистил сковороду. Затем также торопливо выпил из кружки заваренный сушеными лесными травами чай.

– Поел?.. Возьми вот с собой, – она подала Гансу небольшую круглую буханку хлеба. – У вас, слыхала, с едой не шибко.

– Филь данке! – не стал отказываться от хлеба Ганс.

– Ну и все! И иди… нах хауз иди. Домой. В овин.

– Я, я! – Ганс неохотно встал и медленно пошел из дома.

На повети он приостановился, потрогал рукой обломанные перила.

– Кароши дом! Абер гросс… Гросс фюр один маленки фрау. Репарирен надо!..Рем-монт! Манн надо… Му-жик!

– Не дурная, сама понимаю. Да где ж его взять? – сердито сказала Феония и слегка подтолкнула его. – Иди-иди!

Она вывела его на улицу и, не сказав ни слова, вернулась во двор, закрыла калитку.

Ганс постоял немного возле ворот, с удивлением рассматривая дом хоть и обветшалый, но все еще нарядный – с кружевными наличниками над окнами, со ставнями с голубками. Вздохнул. Неторопливо пошел по улице.

Вернувшийся домой с санками Кешка застал мать за уборкой дров.

– Ты чего это, мам? Что ж я, дров не нарубаю? – проворчал Кешка.

– Это не я, немец нарубил.

– Я видал его, по улочке шел… Че ходит?

– Скушно ему, должно быть. Была семья, дети, дом. Все под бомбежкой погибло.

– Пожалела! – рассердился Кешка. – А они на нас войной пошли, сколь мильйонов наших постреляли!

– Да кто ж его знает, стрелял он в наших иль нет. С виду-то совестливый.

– Во-во, мать! Такие вот, как ты, и становятся энтими… ну, которы пособничают врагу!

– Дурак ты, сына! Он, может, от тоски сердешной мается, места себе не находит, а мы его чо – в шею?

На кухне, на скамье, где сидел Ганс, Феония заметила какой-то сверток. Развернув тряпицы, увидела вырезанного из дерева гнома, с толстым смешным носом, в шляпе.

– Ишь, чего настругал! Гляди-ко, Кешка! Это он, видать, тебе.

Кешка издали рассматривал гнома. Видно, что мальчугану он понравился, и все же он нахмурил брови.

– Ну и идолища! Кинь ее в печку, ма!

Феония тоже повертела в руках деревянную фигурку, пристально ее изучая, и миролюбиво сказала:

– Ну чо ты так, Кеха? Вполне забавный вышел мужичок. Должно, домовик ихний или ишшо какой лешак? – Феония поставила его на подоконник. – Пить-есть не просит. Пущай стоит… Человек все ж старался!

В отгороженном (конвойном) отсеке овина радист Комаров, в очках с толстыми линзами, с полудня мучил старенький «телефункен». И к вечеру, наконец, связался с базой.

Здесь же находились и Анохин с Чумаченко, ждали связи.

– Батюк! – радист с почтением протянул Анохину наушники.

– Какой Батюк?

– Сказал, подполковник Батюк. Я думал, вы знаете. Видать, наше прямое начальство. Потому, как ругается, – свистящим шепотом доложил Комаров.

Анохин отжал тангенту на микрофоне. Одним наушником он слушал сам, другой был повернут к старшине, чтобы тот тоже вникал.

– Начальник спецкомандировки младший лейтенант Анохин!

– Анохин! – просипел голос в наушниках. – Почему голоса о себе не подаешь? Спрятался, понимаешь, в глухомани и затаился!.. Как там у тебя работа?

– Лес заготовили. Фундамент поставили. Ладим вторую площадку.

– Медленно чухаетесь, медленно!.. Кстати, какой у тебя процент убыли? Ну, в смысле пленных?

– Да все работают!

– Ой, ну не бреши, Анохин! У всех, понимаешь, убыль, а у тебя нету? Значит, мало гоняешь! Строгой дисциплины нету!.. Ты мне это… ты гуманизм на соплях там не разводи!

– Продукты на исходе, товарищ подполковник! Недокармливаем! Люди слабеют.

– Какие люди?

– Да пленные же.

– «Люди»… Это, Анохин, материал, – хрипел наушник. – Все-таки политически ты недотягиваешь! Не осмысливаешь текущий момент!.. Ну, да ладно! Встренемся, как следует поговорим. А пока… пока выкручивайся! Находи решения!

– Обещали же, что будет подвоз! – не сдавался младший лейтенант.

Но «телефункен» сипел уже что-то вовсе непонятное.

– Все! Гетеродин сдох! – вздохнул радист, забирая наушники.

Анохин сидел, задумавшись.

– Вообще-то, насчет дисциплинки, это товарищ подполковник верно подметили, – сказал старшина. – Многие немцы по избам шастают. Побираются или чинят чего… А работа, и верно, страдает. Распустились!

– А ты-то где живешь? – едко спросил Анохин.

– Ну… на квартире. А что? – обиженно ответил Чумаченко. – Разрешено. Командному составу на постой к местным… Я десять лет…

– Уже слышал.

– А у вас, товарищ младший лейтенант, я гляжу, не заладилось чего? – участливо и как человек, знающий великую тайну, спросил старшина. – Ночуете в овине… Я вам тут присмотрел квартирку с полным довольствием. Герою кажная рада будет!

– Спасибо! Но я не просил проявлять заботу, – сухо сказал Анохин и вышел.

– Видал? – спросил Чумаченко у радиста. – Чтой-то с ним? Не пьет боле. Карахтер вконец испортился. С чего, как думаешь?

– Да-да! – сочувственно отозвался радист, но его глаз за толстыми стеклами очков было совсем не видно. Невпопад он добавил: – Боюсь, не только гетеродин испортился. Есть у меня подозрение и на лампу ЛП-четыре. Вот и думаю, что тут можно схимичить.

– Думай-думай, кургузый, как жить без хвоста… Погоди, он еще даст всем нам прикурить!

– Кто?

– Да Анохин! – Чумаченко обиженно посмотрел на радиста: нет, не понимал его этот недоучившийся студент. Он был весь углублен в себя, видимо, размышлял над испорченным гетеродином. Разговор не клеился. Вздохнув, Чумаченко ушел.

Вскоре к Комарову вернулся Анохин. Сел на тот же стул, на котором несколькими минутами раньше сидел Чумаченко, и стал точно так же наблюдать, как радист колдовал над внутренностями своей радиостанции, изредка поглядывая на командира сквозь чудовищные стекла очков.

Через приоткрытую дверцу выгородки для радиста был хорошо виден весь овин. Он был подсвечен несколькими «русскими лампами» – лучинами, с которыми пленные научились быстро управляться.

На половине пленных текла своя жизнь. Кто-то чинил одежду, кто-то играл самодельными картами в веселую русскую игру – «дурака», кто-то огрызком карандаша писал на оберточной бумаге письмо. Куда, кому? Почты для пленных не существовало, тем более здесь, в северной таежной глухомани. Слышался приглушенный говор, храп, Бруно тихонько наигрывал на губной гармонике.

Пришел Ганс. Бодрствующие немцы встретили его возбужденно, сразу же обступили. Одобрительно хлопали по плечу. Он принес подаренный Феонией каравай серого ячменно-ржаного хлеба.

Повар Пауль кухонным ножом разрезал буханку на ровные махонькие кусочки. Часть отодвинул: для тех, кто уже спал. Бульбах попробовал отказаться от своей порции, объясняя, что Ганс честно заработал хлеб своим трудом, что это его хлеб. Но полковника заставили взять свою долю.

Чужой мир. Еще недавно враждебный и непонятный. Но в нем жили свои законы честности и порядочности, умноженные на немецкую аккуратность и педантичность.

Радист Комаров, оторвавшись от своего «телефункена», тоже вслед за Анохиным стал наблюдать за жизнью пленных.

– Вы обратили внимание, у них ни драк, ни споров. Почему? И говорят доброжелательно, без крика? – спросил вдруг Анохин у радиста. – Словно у себя дома.

Комаров понимающе кивнул.

– Они уважают друг друга, – после длинной паузы сказал он. – И еще, Емельян Прокофьич, знаете, у них зависти нет и наговоров… Если б они не воевали, а сразу в плен пошли – золотые были бы люди…

– Да уж… – Анохину трудно было представить себе это: мирные немцы.

– Раньше ведь в России много немцев жило, – сказал грамотный радист. – Я читал, миллионов пять. Трудяги и достойные были люди. А все Гитлер… Да не только… даже и не понять всего.

Размышляя над чем-то, что раньше не приходило ему в голову, Анохин продолжал глядеть на фигурки разношерстно одетых, изможденных людей. Вчерашних смертельных врагов.