Остаток лета, осень и зиму Наташа, дочь Павла Андреевича, ходила на дачу к высокому старику с седыми строгими бровями и мягким сердцем — учителю музыки Дмитрию Ивановичу.

Наташа была счастлива. Я также была счастлива. Я тонко чувствовала любовь девочки и отвечала ей такой же любовью. Я терпеливо сносила неумелые движения смычка, неловкие прикосновения маленьких пальчиков.

Я верила и ждала. Ждала, когда пальчики станут ловкими, быстрыми, умными, когда они заставят меня запеть полным, почти человеческим голосом.

— Скоро, скоро я запою свои песни, — говорила я Камертоше.

Прошло еще одно лето, осень, зима.

Однажды в теплый майский вечер, стоя на высоком крыльце, как на эстраде, под устремленными на нее восхищенными глазенками своих сверстников и сверстниц, Наташа играла.

Сначала я пела о мыслях и чувствах больших людей, великих композиторов. О мыслях и чувствах, зовущих к доброму, светлому, хорошему.

И вдруг Наташа почувствовала, что я запела совсем не то, что она хотела играть. Почувствовал это и седой учитель с добрым сердцем. Он сдвинул строгие брови, насторожился.

И все насторожились.

Наташа хотела поправиться, но я настойчиво пела свое. И тогда, водя лишь по струнам смычком, Наташа позволила мне петь, что я хотела. И прислушалась к моей песне.

И все прислушались.

А я в полный голос пела им о своей жизни. Пела откровенно и просто.

И все дети поняли мою песню.

На мне играли весь вечер. Я устала, но была очень довольна. Во мне еще пела каждая планка. И, вспомнив какой-нибудь аккорд, струны неожиданно вздрагивали и тонко звенели.

Жизнь была хороша! Жить было радостно! Я наслаждалась звуками, которые рождал смычок. Пусть держали его еще неумелые пальцы, пусть я спела еще только одну свою песню. Пусть! Но придет время — и я спою другие, еще никем не слышанные песни. В планках моих ведь много разных песен.

…Я лежала на тумбочке, отражаясь в старинном трюмо.