Когда Мандру услышал, что пришёл Уоми, он изменился в лице, долго сидел, согнувшись, на нарах и держался рукой за грудь.

Старик не захотел или не смог выйти к вернувшемуся изгнаннику. И, в то время как Уоми рассказывал родным о своих приключениях, Мандру сидел зажмурившись. Можно было подумать, что он спит.

Наконец он открыл глаза. В хижине не было ни души. От мала до велика все ушли послушать Уоми.

Мандру позвал женщин. Никто не откликался. Старик хотел встать, но слабые ноги не слушались. Мандру тяжело вздохнул и, кряхтя, повалился на постель. Он прислушивался к голосам, которые смутно до него доносились.

Уоми рассказывал о годах, проведённых у чужих людей, о том, как они живут, как едят, как одеваются, о чёрной смерти, которая в одно лето унесла почти половину жителей их посёлка.

Четыре года прожил Уоми у этих людей. Они научили его многому, чего не знал никто из жителей Ку-Пио-Су, даже сам Мандру. Они научили его делать кремнёвую пилу, снаряд, которым можно пилить и дерево и камень; научили ставить ловушки на птиц и зверей. Они искусно мастерят деревянные пращи для метания камней; не такие пращи, какие в Ку-Пио-Су, а гораздо лучше. Камень из такой пращи летит далеко и метко. Вместе с ними Уоми защищал посёлок от бродячих лесных людей. Бродячие напали на посёлок, когда там мало оставалось мужчин. Лесные люди уже начали одолевать. Тогда Уоми забежал в одну землянку, накинул на себя медвежью шкуру с медвежьей головой и с рёвом бросился из хижины на врагов. Тем померещилось, что это сам Медвежий Хозяин, и они в ужасе побежали в лес. Тут подоспели бывшие на охоте мужчины и общими силами отогнали бродячих.

В другой раз ему удалось спасти их самого старшего деда. Дикий кабан повалил его, а Уоми пробил копьём сердце бешеному зверю.

За это все полюбили Уоми и стали считать его своим.

Жить у них было хорошо и сытно. Прошло четыре года; Уоми стосковался. Ему стали сниться мать Гунда, озеро, посёлок Ку-Пио-Су. Мать звала его домой, и ему так захотелось увидеть всё родное, что он не выдержал — в одно летнее утро сказал старикам:

«Хочу домой! Мать зовёт Уоми. Каждую ночь зовёт».

Старики покачали головами и сказали:

«Мать зовёт — идти надо. Мать надо слушать!»

Это были добрые люди. Они говорили:

«Мы тебя не держим. Иди!»

В это время громкое всхлипывание послышалось из толпы. Это плакала Гунда. Все оглянулись.

— Это правда. Я каждую ночь звала Уоми, — сказала она.

Уоми улыбнулся, тряхнул волосами и продолжал свой рассказ:

— Старик, которого Уоми спас, дал ему волшебный нож, какого ещё никто не видел в Ку-Пио-Су. Он сказал: «У кого этот нож, тому никто не страшен. Нож не простой. Его привезли чужие люди. Он блестит, как огонь. Он спасёт тебя от всякой беды. Никто не посмеет тебя обидеть».

— Покажи, — раздались голоса любопытных.

— Покажу, — сказал Уоми, — но раньше пусть увидит его Мандру.

Так говорил Уоми.

Он стоял на ровной площадке, усыпанной раковинами и рыбьими костями, как раз перед домом, где жила Гунда.

Сюда собрались все люди посёлка. Впереди сидели дети и слепец Ходжа. Дальше на корточках разместились старики. Женщины присели на коленях; за ними стояли мужчины. Девушки кучей столпились немного поодаль, а рядом с Уоми, не спуская с него глаз, стояла Гунда и голубоглазая Ная. Самым удивительным из всего, что говорил Уоми, был рассказ о том, как Уоми ходил к самому Дабу и как душа Дабу явилась в образе филина.

— Знайте, — сказал Уоми, — отец Уоми — сам Дабу. Он принял мою жертву. Филин ел мясо, которое Уоми ему принёс. Он дал мне перо, чтобы все знали: Уоми — сын Дабу.

Уоми вынул из-за пазухи большое полосатое перо из крыла ночной птицы и поднял его над головой.

Послышались крики удивления. Только слепые глаза старого Ходжи глядели куда-то в небо, а левое ухо его было повёрнуто к Уоми. Он всё ещё хотел слушать и слушать.

Посёлок Ку-Пио-Су был покорён. Все с восторгом глядели на Уоми. Вернувшийся сын Гунды казался героем, овеянным необычайной тайной.

Все хотели увидеть скорее волшебный нож и всей толпой повели Уоми к хижине Мандру.

Один Ходжа-слепец остался на прибрежном песке. Лицо его сияло; он, казалось, не замечал внезапно наступившей тишины.