Не лѣпо ли ны бяшетъ, братие,
начяти[2] старыми словесы{3}
трудныхъ повѣстий{4} о пълку[3] Игоревѣ,
Игоря Святъславлича?[4]
Начати же ся тъй[5]{5} пѣсни
по былинамь[6] сего времени,
а не по замышлению Бояню.
Боянъ{6} бо вѣщий,{7}
аще кому хотяше пѣснь[7] творити,
то растѣкашется[8] мыслию по древу,{8}
сѣрымъ вълкомъ[9] по земли,
шизымъ орломъ подъ облакы.{9}
Помняшеть[10] бо, рече,[11]
първыхъ[12] временъ усобицѣ.
Тогда пущашеть 10[13] соколовь[14] на стадо лебедѣй:[15]
которыи[16] дотечаше,
та преди пѣснь[17] пояше{10}
старому Ярославу,{11}[18]
храброму Мстиславу,
иже зарѣза Редедю предъ пълкы[19] касожьскыми,{12}[20]
красному Романови Святъславличю.{13}
Боянъ же, братие, не 10[21] соколовь[22]
на стадо лебедѣй[23] пущаше,
нъ своя вѣщиа пръсты
на живая струны въскладаше;{14}
они же сами княземъ славу рокотаху.
Почнемъ же, братие, повѣсть сию
отъ стараго Владимера до нынѣшняго Игоря,{15}
иже истягну умь[24] крѣпостию своею{16}
и поостри сердца своего мужествомъ;{17}
наплънився[25] ратнаго духа,{18}
наведе своя храбрыя плъкы[26]
на землю Половѣцькую[27]
за землю Руськую.
Тогда Игорь възрѣ
на свѣтлое солнце
и видѣ отъ него тьмою
вся своя воя прикрыты.{19}
И рече Игорь
къ дружинѣ своей:
„Братие
и дружино!
Луце жъ бы потяту быти,
неже полонену быти;{20}
а всядемъ, братие,
на свои{21} бръзыя[28] комони,{22}
да позримъ
синего Дону“.{23}
Спалъ[29] князю умь[30]
похоти
и жалость ему знамение заступи
искусити Дону великаго.
„Хощу бо, — рече, — копие приломити{24}
конець поля Половецкаго,{25}[31]
съ вами, русици, хощу главу свою приложити,
а любо испити шеломомь Дону{26}“.
О Бояне, соловию стараго[32] времени!
Абы ты сиа плъкы[33] ущекоталъ,
скача, славию, по мыслену древу,
летая умомъ[34] подъ облакы,
свивая славы оба полы сего времени,{27}
рища въ тропу Трояню{28}
чресъ поля на горы.
Пѣти было пѣснь[35] Игореви,
того[36] внуку:{29}
„Не буря соколы занесе
чрезъ поля широкая, —
галици стады бѣжать
къ Дону великому“.
Чи ли въспѣти было,
вѣщей Бояне,
Велесовь[37] внуче:{30}
„Комони ржуть за Сулою,{31} —
звенить слава въ Кыевѣ;{32}
трубы трубять{33} въ Новѣградѣ,{34} —
стоять стязи въ Путивлѣ!{35}“.
Игорь ждетъ мила брата Всеволода.{36}
И рече[38] ему буй туръ{37} Всеволодъ:
„Одинъ братъ,
одинъ[39] свѣтъ свѣтлый —
ты, Игорю!
оба есвѣ Святъславличя!
Сѣдлай, брате,
свои бръзыи[40] комони,
а мои ти готови,{38}
осѣдлани у Курьска{39} напереди.{40}
А мои ти куряни свѣдоми къмети:{41}[41]
подъ трубами повити,
подъ шеломы възлѣлѣяни,{42}[42]
конець копия въскръмлени,
пути имь[43] вѣдоми,
яругы имъ[44] знаеми,
луци у нихъ напряжени,{43}
тули отворени,
сабли изъострени;[45]
сами скачють,[46] акы сѣрыи влъци[47] въ полѣ,
ищучи себе[48] чти, а князю славѣ“.{44}
Тогда въступи[49] Игорь князь{45} въ златъ стремень,{46}
и поѣха по чистому полю.
Солнце ему тъмою[50] путь заступаше;
нощь стонущи ему грозою птичь убуди;
свистъ звѣринъ въста;{47}
збися[51] дивъ,
кличетъ[52] връху древа:{48}
велитъ послушати — земли незнаемѣ,{49}
Влъзѣ,[53]
и Поморию,[54]
и Посулию,{50}[55]
и Сурожу,{51}
и Корсуню,{52}
и тебѣ, Тьмутораканьскый{53}[56] блъванъ!{54}
А половци неготовами дорогами
побѣгоша къ Дону великому:{55}
крычатъ тѣлѣгы[57] полунощы,[58]
рци, лебеди{56} роспущени.{57}
Игорь къ Дону вои ведетъ!{58}
Уже бо бѣды его пасетъ[59] птиць
по дубию;{59}[60]
влъци[61] грозу въсрожатъ[62]
по яругамъ;{60}[63]
орли клектомъ на кости звѣри зовутъ;
лисици брешутъ на чръленыя[64] щиты.{61}
О Руская земле! Уже за шеломянемъ{62}[65] еси!{63}
Длъго[66] ночь мрькнетъ.[67]
Заря свѣтъ запала.
Мъгла[68] поля покрыла.{64}
Щекотъ славий успе;
говоръ галичь убуди.
Русичи великая поля чрьлеными[69] щиты прегородиша,
ищучи себѣ чти, а князю славы.{65}
Съ зарания въ пятокъ{66}[70]
потопташа поганыя плъкы[71] половецкыя,{67}
и рассушясь[72] стрѣлами по полю,{68}
помчаша красныя дѣвкы половецкыя,
а съ ними злато,{69}
и паволокы,
и драгыя оксамиты.{70}
Орьтъмами,{71}[73]
и япончицами,{72}
и кожухы{73}
начашя[74] мосты мостити по болотомъ
и грязивымъ мѣстомъ,
и всякыми узорочьи половѣцкыми.{74}[75]
Чрьленъ[76] стягъ,
бѣла хорюговь,
чрьлена[77] чолка.{75}
сребрено стружие{76} —
храброму Святъславличю![78]
Дремлетъ[79] въ полѣ Ольгово[80] хороброе гнѣздо.{77}
Далече залетѣло!{78}[81]
Не было оно[82] обидѣ порождено
ни соколу,
ни кречету,
ни тебѣ, чръный[83] воронъ,
поганый половчине!
Гзакъ{79} бежитъ[84] сѣрымъ влъкомъ,[85]
Кончакъ{80} ему слѣдъ править къ Дону великому.
Другаго дни велми рано
кровавыя зори свѣтъ повѣдаютъ;[86]
чръныя[87] тучя[88] съ моря идутъ,{81}[89]
хотятъ[90] прикрыти 4[91] солнца,{82}
а въ нихъ трепещуть[92] синии млънии.[93]
Быти грому великому!
Итти дождю стрѣлами{83} съ Дону великаго![94]
Ту ся копиемъ приламати,{84}
ту ся саблямъ потручяти[95]
о шеломы половецкыя,
на рѣцѣ на Каялѣ,
у Дону великаго![96]
О Руская землѣ![97] Уже за[98] шеломянемъ еси!
Се вѣтри, Стрибожи внуци,{85} вѣютъ съ моря стрѣлами[99]
на храбрыя плъкы[100] Игоревы.{86}
Земля тутнетъ,{87}
рѣкы мутно текуть,{88}[101]
пороси поля прикрываютъ,{89}[102]
стязи глаголютъ:{90}
половци идуть отъ Дона,
и отъ моря,
и отъ всѣхъ странъ Рускыя плъкы[103] оступиша.{91}[104]
Дѣти бѣсови кликомъ поля прегородиша,{92}
а храбрии Русици преградиша чрълеными[105] щиты.
Яръ туре Всеволодѣ![106]
стоиши на борони,
прыщеши на вои стрѣлами,[107]
гремлеши о шеломы{93} мечи харалужными!{94}
Камо, туръ, поскочяше,[108]
своимъ златымъ[109] шеломомъ{95}[110] посвѣчивая,
тамо лежатъ[111] поганыя головы половецкыя.{96}
Поскепаны саблями калеными шеломы оварьскыя{97}
отъ тебе, яръ туре Всеволоде!{98}
Кая раны дорога, братие,{99} забывъ[112] чти
и живота,{100}
и града Чрънигова[113] отня злата стола,{101}
и своя милыя хоти, красныя Глѣбовны,{102}
свычая и обычая?
Были вѣчи Трояни,[114]
минула лѣта Ярославля;{103}
были плъци[115] Олговы,{104}
Ольга[116] Святьславличя.[117]
Тъй[118] бо Олегъ мечемъ[119] крамолу коваше{105}
и стрѣлы[120] по земли сѣяше.
Ступаетъ въ златъ стремень въ градѣ Тьмутороканѣ,[121]
той же[122] звонъ слыша давный великый Ярославь,
а сынъ Всеволожь Владимиръ{106}[123]
по вся утра уши закладаше въ Черниговѣ.{107}
Бориса же Вячеславлича{108} слава на судъ приведе{109}
и на Канину{110} зелену паполому постла{111}
за обиду Олгову,
храбра и млада князя.{112}
Съ тоя же Каялы Святоплъкь[124] повелѣ яти[125] отца своего
междю угорьскими иноходьци{113}[126]
ко святѣй Софии къ Киеву.{114}
Тогда, при Олзѣ Гориславличи{115}
сѣяшется и растяшеть усобицами,
погибашеть[127] жизнь Даждьбожа внука;{116}
въ княжихъ крамолахъ вѣци человѣкомь[128] скратишась.{117}
Тогда по Руской земли рѣтко ратаевѣ кикахуть,{118}
нъ часто врани граяхуть,
трупиа себѣ дѣляче,
а галици свою рѣчь говоряхуть,
хотять полетѣти[129] на уедие.
То было въ ты рати и въ ты плъкы,[130]
а сицей[131] рати не слышано!{119}
Съ зараниа до вечера,
съ вечера до свѣта
летятъ[132] стрѣлы[133] каленыя,{120}
гримлютъ[134] сабли о шеломы,
трещатъ[135] копиа харалужныя
въ полѣ незнаемѣ,
среди земли Половецкыи.
Чръна[136] земля подъ копыты костьми была посѣяна,
а кровию польяна:{121}
тугою взыдоша по Руской земли.
Что ми шумить,
что ми звенить —
далече[137] рано предъ зорями?
Игорь плъкы[138] заворочаетъ:{122}[139]
жаль бо ему мила брата Всеволода.{123}
Бишася день,
бишася[140] другый;
третьяго дни къ полуднию падоша стязи Игоревы.{124}
Ту ся брата разлучиста на брезѣ быстрой Каялы;
ту кроваваго вина не доста;
ту пиръ докончаша храбрии русичи:{125}
сваты попоиша, а сами полегоша
за землю Рускую.{126}
Ничить трава жалощами,
а древо с тугою къ земли преклонилось.
Уже бо, братие, не веселая година въстала,
уже пустыни силу прикрыла.{127}
Въстала обида{128} въ силахъ Дажьбожа внука,
вступила[141] дѣвою на землю Трояню,
въсплескала лебедиными крылы{129}[142]
на синѣмъ[143] море[144] у Дону
плещучи, упуди[145] жирня времена.{130}
Усобица княземъ[146] на поганыя погыбе,{131}
рекоста бо братъ брату:
„Се мое, а то мое же“.{132}
И начяша[147] князи про малое
„се великое“ млъвити,[148]
а сами на себѣ[149] крамолу ковати.
А погании съ всѣхъ странъ прихождаху съ побѣдами
на землю Рускую.
О, далече зайде соколъ, птиць бья, — къ морю!{133}
А Игорева храбраго[150] плъку[151] не крѣсити!{134}[152]
За нимъ[153] кликну Карна и Жля,
поскочи по Руской земли,{135}
смагу людемъ[154] мычючи{136} въ пламянѣ розѣ.
Жены руския[155] въсплакашась, аркучи:
„Уже намъ[156] своихъ милыхъ ладъ
ни мыслию смыслити,
ни думою сдумати,
ни очима[157] съглядати,
а злата и сребра ни мало того потрепати“.
А въстона бо, братие, Киевъ тугою,
а Черниговъ[158] напастьми.{137}
Тоска разлияся по Руской земли;
печаль жирна тече[159] средь[160] земли Рускыи.[161]
А князи сами на себе крамолу коваху,
а погании сами,
побѣдами нарищуще на Рускую землю,
емляху дань по бѣлѣ отъ двора.{138}
Тии бо два храбрая Святъславлича,[162]
Игорь и Всеволодъ —
уже лжу убудиста[163] кото́рою,[164]
ту[165] бяше успилъ{139} отецъ[166] ихъ —
Святъславь{140} грозный[167] великый[168] киевскый[169] грозою:{141}
бяшеть притрепалъ[170] своими сильными[171] плъкы[172]
и харалужными мечи;
наступи на землю Половецкую,{142}
притопта хлъми и яругы,
взмути[173] рѣкы[174] и озеры
иссуши потокы[175] и болота.{143}
А поганаго[176] Кобяка изъ луку моря
отъ желѣзныхъ[177] великыхъ[178] плъковъ[179] половецкыхъ[180]
яко вихръ, выторже:{144}
и падеся Кобякъ въ градѣ Киевѣ,
въ гридницѣ Святъславли.
Ту нѣмци и венедици,
ту греци и морава
поютъ славу Святъславлю,
кають[181] князя Игоря,
иже погрузи жиръ во днѣ Каялы рѣкы половецкыя,[182]
рускаго злата насыпаша.{145}
Ту Игорь князь высѣдѣ[183] изъ сѣдла злата,
а въ сѣдло кощиево.{146}
Уныша бо градомъ забралы,{147}
а веселие пониче.
А Святъславь[184] мутенъ сонъ[185] видѣ[186]
въ Киевѣ на горахъ.{148}
„Си ночь съ вечера одѣвахуть[187] мя, — рече, —
чръною[188] паполомою
на кроваты[189] тисовѣ;
чръпахуть ми синее вино,
съ трудомъ[190] смѣшено,{149}
сыпахуть ми тъщими тулы поганыхъ тльковинъ{150}[191]
великый женчюгь{151} на лоно
и нѣгуютъ[192] мя.
Уже дьскы[193] безъ кнѣса{152}
в[194] моемъ теремѣ златовръсѣмъ.[195]
Всю нощь съ вечера
бусови{153}[196] врани възграяху у Плѣсньска,{154}[197]
на болони{155} бѣша дебрь кияня,[198]
и несошася[199] къ синему морю“.{156}
И ркоша бояре князю:
„Уже, княже, туга умь полонила;
се бо два сокола слѣтѣста[200]
съ отня стола злата
поискати града Тьмутороканя,{157}[201]
а любо испити шеломомь Дону.
Уже соколома крильца[202] припѣшали
поганыхъ саблями,
а самаю[203] опуташа[204]
въ путины желѣзны.{158}
Темно бо бѣ въ 3[205] день:{159}
два солнца помѣркоста,{160}[206]
оба багряная стлъпа погасоста
и съ нима[207] молодая мѣсяца,
Олегъ и Святъславъ,{161}
тъмою[208] ся поволокоста
и въ морѣ погрузиста,
и великое буйство подаста[209] хинови.{162}[210]
На рѣцѣ на Каялѣ{163} тьма свѣтъ покрыла;
по Руской земли прострошася половци,
акы[211] пардуже гнѣздо.{164}
Уже снесеся хула на хвалу;
уже тресну нужда на волю;
уже връжеся[212] дивь[213] на землю.
Се бо готьскыя[214] красныя дѣвы
въспѣша на брезѣ синему морю:
звоня рускымъ златомъ,{165}
поютъ[215] время Бусово,{166}
лелѣютъ месть Шароканю.{167}
А мы уже, дружина, жадни веселия!{168}[216]
Тогда великый[217] Святъславъ[218]
изрони злато слово
с[219] слезами смѣшено{169}
и рече:
„О моя сыновчя,[220] Игорю и Всеволоде!{170}
Рано еста начала Половецкую землю
мечи цвѣлити,
а себѣ славы искати.{171}
Нъ нечестно одолѣсте,
нечестно бо кровь поганую пролиясте.{172}[221]
Ваю храбрая сердца
въ жестоцемъ[222] харалузѣ скована,
а въ буести закалена.{173}
Се ли створисте моей сребреней сѣдинѣ?{174}
А уже не вижду власти
сильнаго,
и богатаго,
и многовоя{175}[223]
брата моего Ярослава,{176}
съ черниговьскими былями,
съ могуты,
и съ татраны,
и съ шельбиры,[224]
и съ топчакы,
и съ ревугы,
и съ ольберы.{177}[225]
Тии бо бес[226] щитовь[227] съ засапожникы
кликомъ плъкы[228] побѣждаютъ,{178}[229]
звонячи въ прадѣднюю славу.{179}
Нъ рекосте: «Мужаимѣся[230] сами:
преднюю славу сами похитимъ,[231]
а заднюю си[232] сами подѣлимъ!».{180}[233]
А чи диво ся, братие, стару помолодити?
Коли соколъ въ мытехъ[234] бываетъ,[235]
высоко птицъ[236] възбиваетъ:[237]
не дастъ[238] гнѣзда своего въ обиду.{181}
Нъ се зло — княже ми непособие:
наниче{182} ся годины обратиша.
Се у Римъ[239] кричатъ подъ саблями половецкыми,
а Володимиръ подъ ранами.{183}
Туга и тоска сыну Глѣбову!“.
Великый княже Всеволоде!{184}
Не мыслию ти прелетѣти издалеча{185}
отня злата стола поблюсти?{186}
Ты бо можеши Волгу веслы раскропити,[240]
а Донъ шеломы выльяти!{187}
Аже бы ты былъ,
то была бы чага по ногатѣ,
а кощей по резанѣ.{188}
Ты бо можеши посуху
живыми шереширы{189} стрѣляти,[241]
удалыми сыны Глѣбовы.{190}
Ты буй Рюриче{191} и Давыде!{192}
Не ваю ли вои[242]
злачеными шеломы по крови плаваша?{193}
Не ваю ли храбрая дружина
рыкаютъ[243] акы[244] тури,
ранены саблями калеными
на полѣ незнаемѣ?{194}
Вступита, господина,[245] въ злата стремень
за обиду сего времени,{195}
за[246] землю Рускую,[247]
за раны Игоревы,{196}
буего Святъславича![248]
Галичкы Осмомыслѣ[249] Ярославе!{197}
Высоко сѣдиши
на своемъ златокованнѣмъ[250] столѣ,{198}
подперъ горы Угорскыи{199}[251]
своими желѣзными плъки,[252]
заступивъ королеви путь,
затворивъ[253] Дунаю ворота,{200}
меча бремены[254] чрезъ облакы,{201}[255]
суды рядя до Дуная.{202}
Грозы твоя по землямъ текутъ,[256]
отворяеши[257] Киеву врата,{203}
стрѣляеши[258] съ отня злата стола
салътани[259] за землями.{204}
Стрѣляй,[260] господине, Кончака,
поганого кощея,
за землю Рускую,
за раны Игоревы,
буего Святъславича!{205}[261]
А ты, буй Романе,{206} и Мстиславе!{207}
Храбрая мысль носитъ[262] вашъ[263] умъ[264] на дѣло.
Высоко плаваеши на дѣло въ буести,
яко соколъ на вѣтрехъ[265] ширяяся,{208}
хотя птицю въ буйствѣ одолѣти.
Суть бо у ваю желѣзныи[266] паробци{209}[267]
под шеломы латиньскыми.[268]
Тѣми тресну земля,
и многы[269] страны —
Хинова,{210}
Литва,
Ятвязи,{211}
Деремела,{212}
и половци сулици своя повръгоша,{213}[270]
а главы своя подклониша{214}[271]
подъ тыи мечи харалужныи.
Нъ уже, княже Игорю,
утръпѣ[272] солнцю свѣтъ,
а древо не бологомъ[273] листвие срони:
по Рси{215} и[274] по Сули{216} гради подѣлиша.
А Игорева храбраго плъку[275] не крѣсити![276]
Донъ ти, княже, кличетъ[277]
и зоветь[278] князи на побѣду.
Олговичи, храбрыи князи, доспѣли на брань...{217}
Инъгварь[279] и Всеволодъ
и вси три Мстиславичи,{218}[280]
не худа[281] гнѣзда шестокрилци!{219}[282]
Не побѣдными жребии
собѣ власти расхытисте!{220}
Кое ваши златыи шеломы
и сулицы ляцкыи[283]
и щиты?{221}
Загородите полю ворота
своими острыми стрѣлами[284]
за землю Рускую,[285]
за раны Игоревы,
буего Святъславлича!
Уже бо Сула не течетъ[286] сребреными струями
къ граду Переяславлю,
и Двина болотомъ[287] течетъ
онымъ грознымъ полочаномъ[288]
подъ кликомъ поганыхъ.{222}
Единъ же Изяславъ, сынъ Васильковъ,[289]
позвони своими острыми мечи
о шеломы литовьскыя,[290]
притрепа славу дѣду своему Всеславу,
а самъ подъ чрълеными щиты
на кровавѣ травѣ
притрепанъ литовскыми мечи
и с хотию на кров,
а тъи[291] рекъ:{223}
„Дружину твою, княже,
птиць крилы приодѣ,{224}
а звѣри[292] кровь полизаша“.
Не бысть[293] ту брата Брячяслава,[294]
ни другаго Всеволода:{225}
единъ же изрони жемчюжну[295] душу
изъ храбра тѣла
чресъ[296] злато ожерелие.{226}
Уныли[297] голоси,[298]
пониче веселие,
трубы трубятъ городеньскии.{227}
Ярославли[299] и вси внуце Всеславли!{228}
Уже понизите[300] стязи свои,{229}
вонзите[301] свои мечи вережени.
Уже бо выскочисте изъ дѣдней славѣ.
Вы бо своими крамолами
начясте[302] наводити поганыя
на землю Рускую,{230}
на жизнь Всеславлю.{231}
Кото́рою[303] бо бѣше насилие
отъ земли Половецкыи!
На седьмомъ[304] вѣцѣ Трояни{232}[305]
връже Всеславъ жребий
о дѣвицю себѣ любу.{233}
Тъй[306] клюками подпръ ся о кони{234}
и скочи къ граду Кыеву{235}
и дотчеся стружиемъ
злата стола киевьскаго.{236}[307]
Скочи отъ нихъ[308] лютымъ звѣремъ[309]
въ плъночи[310] изъ Бѣлаграда,
обѣсися синѣ[311] мьглѣ;{237}
утрѣ же[312] вознзи[313] стрикусы,{238} —
отвори[314] врата Новуграду,{239}
разшибе[315] славу Ярославу,{240}
скочи влъкомъ[316]
до Немиги съ Дудутокъ.{241}
На Немизѣ снопы стелютъ[317] головами,{242}
молотятъ чепи харалужными,[318]
на тоцѣ животъ[319] кладутъ,[320]
вѣютъ душу отъ тѣла.
Немизѣ кровави брезѣ
не бологомъ бяхуть посѣяни,
посѣяни костьми рускихъ сыновъ.[321]
Всеславъ князь людемъ судяше,
княземъ грады рядяше,[322]
а самъ въ ночь влъкомъ[323] рыскаше:{243}
изъ[324] Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя,{244}
великому Хръсови{245} влъкомъ[325] путь прерыскаше.
Тому въ Полотьскѣ[326] позвониша заутренюю рано
у святыя Софеи въ колоколы,
а онъ въ Кыевѣ звонъ слыша.{246}
Аще и вѣща душа въ дръзѣ[327] тѣлѣ
нъ часто бѣды страдаше.
Тому вѣщей Боянъ
и пръвое[328] припѣвку, смысленый, рече:
„Ни хытру,
ни горазду,
ни птицю горазду
суда божиа не минути“.
О стонати Руской земли,
помянувше пръвую[329] годину
и пръвыхъ[330] князей!
Того стараго Владимира
нельзѣ[331] бѣ пригвоздити къ горамъ киевьскымъ:{247}[332]
сего бо нынѣ сташа стязи Рюриковы,
а друзии — Давидовы,[333]
нъ розно ся[334] имъ хоботы пашутъ.{248}[335]
Копиа поютъ!{249}
На Дунаи Ярославнынъ[336] гласъ{250} ся[337] слышитъ,[338]
зегзицею незнаема[339] рано кычеть:{251}
„Полечю, — рече, — зегзицею по Дунаеви,
омочю бебрянъ рукавъ въ Каялѣ рѣцѣ,
утру князю кровавыя его раны
на жестоцѣмъ его тѣлѣ“.{252}
Ярославна рано плачетъ[340]
въ[341] Путивлѣ{253} на забралѣ, аркучи:
„О вѣтрѣ,[342] вѣтрило!
Чему, господине,[343] насильно вѣеши?
Чему мычеши хиновьскыя стрѣлкы
на своею нетрудною крилцю
на моея лады вои?
Мало ли ти бяшетъ[344] горѣ[345] подъ облакы вѣяти,
лелѣючи корабли на синѣ морѣ?
Чему, господине, мое веселие
по ковылию развѣя?“.
Ярославна рано плачеть
Путивлю городу на заборолѣ, аркучи:
„О Днепре Словутицю!{254}[346]
Ты пробилъ еси каменныя горы
сквозѣ землю Половецкую.
Ты лелѣялъ еси на себѣ Святославли насады[347]
до плъку[348] Кобякова.
Възлелѣй, господине, мою ладу къ мнѣ,
а быхъ не слала къ нему слезъ
на море[349] рано“.
Ярославна рано[350] плачетъ[351]
въ[352] Путивлѣ на забралѣ, аркучи:
„Свѣтлое и тресвѣтлое слънце![353]
Всѣмъ[354] тепло и красно еси:
чему, господине,[355] простре горячюю свою лучю
на ладѣ вои?
Въ полѣ безводнѣ жаждею имь лучи съпряже,{255}
тугою имъ тули затче?“.
Прысну море полунощи;
идутъ[356] сморци мьглами.
Игореви князю богъ путь кажетъ
изъ земли Половецкой
на землю Рускую,
къ отню злату столу.
Погасоша вечеру зори.[357]
Игорь спитъ,[358]
Игорь бдитъ,[359]
Игорь мыслию поля мѣритъ[360]
отъ великаго[361] Дону до малаго Донца.
Комонь въ полуночи Овлуръ{256} свисну за рѣкою;
велить князю разумѣти:
князю Игорю не быть!
Кликну,
стукну земля,
въшумѣ трава,
вежи ся половецкии подвизашася.
А Игорь князь поскочи[362]
горнастаемъ[363] къ тростию
и бѣлымъ гоголемъ на воду.
Въвръжеся[364] на бръзъ[365] комонь,
и скочи съ него бусымъ[366] влъкомъ.[367]
И потече къ лугу Донца,
и полетѣ соколомъ подъ мьглами,[368]
избивая гуси и лебеди
завтроку,
и обѣду,
и ужинѣ.
Коли Игорь соколомъ[369] полетѣ,
тогда Влуръ влъкомъ[370] потече,
труся собою студеную росу:
претръгоста бо своя бръзая[371] комоня.
Донецъ[372] рече:
„Княже Игорю!
Не мало ти величия,
а Кончаку нелюбия,
а Руской земли веселиа“.
Игорь рече:
„О Донче!
Не мало ти величия,
лелѣявшу князя на влънахъ,[373]
стлавшу ему зелѣну[374] траву
на своихъ[375] сребреныхъ брезѣхъ,{257}
одѣвавшу его теплыми мъглами[376]
подъ сѣнию зелену древу;
стрежаше его[377] гоголемъ на водѣ,
чайцами на струяхъ,
чрьнядьми на ветрѣхъ“.{258}[378]
Не тако ти,[379] рече, рѣка Стугна;
худу струю имѣя,
пожръши чужи ручьи и стругы,
рострена к устью,[380]
уношу князю Ростиславу{259} затвори.
Днѣпрь темнѣ березѣ
плачется мати Ростиславля[381]
по уноши князи Ростиславѣ.{260}
Уныша цвѣты жалобою
и древо с тугою къ земли прѣклонилось.{261}[382]
А не сорокы втроскоташа:
на слѣду Игоревѣ ѣздитъ[383] Гзакъ съ Кончакомъ.
Тогда врани не граахуть,
галици помлъкоша,[384]
сорокы не троскоташа,
полозие[385] ползаша{262}[386] только.[387]
Дятлове тектомъ путь къ рѣцѣ кажутъ,{263}[388]
соловии веселыми пѣсньми[389]
свѣтъ повѣдаютъ.
Млъвитъ[390] Гзакъ Кончакови:{264}
„Аже соколъ къ гнѣзду летитъ,[391] —
соколича рострѣляевѣ
своими злачеными стрѣлами{265}“.[392]
Рече[393] Кончакъ ко Гзѣ:
„Аже соколъ къ гнѣзду летитъ,[394]
а вѣ соколца опутаевѣ
красною дивицею“.[395]
И рече[396] Гзакъ къ Кончакови:
„Аще его опутаевѣ красною дѣвицею,
ни нама будетъ сокольца,
ни нама красны дѣвице,{266}
то почнутъ наю птици бити
въ полѣ Половецкомъ“.
Рекъ Боянъ и Ходына,[397]
Святъславля пѣснотворца[398]
стараго времени Ярославля,
Ольгова коганя хоти:
„Тяжко ти головы{267} кромѣ плечю,
зло ти тѣлу кромѣ головы“, —
Руской земли безъ Игоря.
„Солнце свѣтится на небесѣ[399] —
Игорь князь въ Руской земли“:
Дѣвици поютъ на Дунаи,{268} —
вьются голоси чрезъ[400] море до Киева.
Игорь ѣдетъ по Боричеву{269}
къ святѣй богородици Пирогощей.{270}
Страны ради, гради весели.{271}
Пѣвше пѣснь старымъ княземъ,[401]
а потомъ молодымъ[402] пѣти:
„Слава Игорю Святъславличю,[403]
буй туру Всеволоду,[404]
Владимиру Игоревичу!“.[405]
Здрави князи и дружина,
побарая за христьяны[406]
на поганыя плъки![407]
Княземъ слава а дружинѣ!
Аминь{272}.