После шторма прибой был грязен. Он выбрасывал на мол разный мелкий мусор и, словно жалея расстаться с ним, нерешительно слизывал его обратно. Но далеко от берега не уносил. Новая волна тащила его опять, выплескивала на прежнее место, а следующая не ленилась, забирала с собой. Что здесь только не сталкивалось, не скапливалось в вынужденном соседстве! Шелуха от фиников и яркие жестянки американских консервов, коробки шведских папирос и недопитые бутылки с английской сухой кислятиной (британцы гордо считают, что их так называемое виноградное способно предохранить от заболевания желудка в тропиках), промасленные концы и обрывки газет на разных языках. Откуда все это бралось, наносилось, несмотря на бдительность санитарной портовой инспекции, качалось часами, пока прилив не перемешает основательно слои воды, и тогда где-то в глуби ее пропадут, уничтожатся отбросы бытовой жизни приходящих и уходящих кораблей.

Но морское дыхание над этой дрянью всегда свежо. Оно проникает в город, вымывая из улиц запах пыли и подвалов, шевелит языки полосатых маркиз над балконами, ленты на дамских шляпках, относит в сторону кружевные зонтики. И поливальщик со шлангом на горбатом, булыжном спуске в любую минуту может ожидать нападения на него сверкающей струи, с которой заигрывает ветер. По уступам площадей, переулков, тупиков ветер добирается до самых сопок, задевая по дороге все, что ему под силу потрепать, поворотить наизнанку, рвануть, чем можно хлопнуть, пошуршать, что можно подхватить с собой.

Мимо здания бывшего Владивостокского Совета мирно прогуливались рядышком Виктор Андреевич и… ротмистр Лирин, разглядывая флаги, которые разворачивал и обратно свивал ветер.

Виктор Андреевич со злобой перечислял:

— Американский, английский, французский, канадский, японский, китайский… ба-ба-ба! — и трехцветный русский! Трогательное единение!.. Обсели, как мухи пирог. Дождались наконец-то статуса международной зоны. Поглядели и на чехословацкий переворот. Все это мы просмотрели. Все это мы запомним. Я убежден, что этот переворот спровоцирован. Наблюдайте, Лирин, как многое могут тихие незаметные чиновники, если есть цель. Цель, дорогой налетчик, значит всё! Пути можно выбирать. И необязательно самому выскакивать с револьвером. Надо заставить стрелять других.

Он и здесь до сих пор не мог избавиться от своей привычки все объяснять и всех поучать.

— Советы отправляют через всю Сибирь сюда деморализованную, полуразложившуюся армию белочехов, так? Чтобы отправить их морем домой. Разумно? Чтоб не через Европу? Возможно… Но тут надо как можно дольше не давать им пароходов. Чуете, ротмистр! Чтоб совсем озверели. Кто виноват? Советы. Советы имеют мятеж и расстрелы. Недурно схлопотано? А кто? Какие-то скромные неизвестные саботажники.

Лирин смирно помалкивал. Виктор Андреевич насмешливо обратился к нему:

— Слушайте, Лирин, продайте мне револьвер, а? Он вам больше не понадобится: вон вы какой помятый, общипанный. К чему он вам?

Лирин загорелся дерзостью:

— Вы думаете?

— Абсолютно. У вас же нет цели! И не появится, предсказываю вам! Вы умели «упекать», как вы выражаетесь, но вы не умеете бороться, а главное, не знаете — за что. Вы сгинете и без жалоб, если, впрочем, вас со временем не повесят. Конечно, сейчас настало время авантюристов, налетчиков, шантажистов и всякой прочей мрази. Полезли изо всех углов. Сколько за белочехами приволоклось! Но это, — он кивнул на флаги, — это ненадолго!

— У вас предчувствие? — язвительно осведомился Лирин.

— Не раздражайте меня, господин налетчик! Я и так нахожусь в непрерывном бешенстве. Это просто пена в хорошо размешанном котле. Идея буферной Дальневосточной республики — гениальная выдумка московского большевистского центра. Они тянут время, всеми силами удерживаясь от войны на Дальнем Востоке. Но они свое возьмут, попомните мое слово.

— Да вы большевик! — воскликнул Лирин, желая польстить ему.

— Мог бы! — с непередаваемым ожесточением вскрикнул бывший главный акционер. — Сейчас уже мог бы и к большевикам, если бы приняли.

— А они вас к стеночке!.. Тюк!

Виктор Андреевич пожевал губами:

— Скучно с вами, Лирин. Одно озверение кругом. Продайте все-таки револьвер!

— Нет-с, погожу-с еще!..

— Да, я убежден в их победе. Поэтому я и убираюсь отсюда. Заблаговременно. Хотя мои коллеги по классу с надеждой открывают объятья навстречу движущейся иностранной помощи. Они мечутся между коммунистами, которые милостиво предлагают им сотрудничество, и японцами с американцами. Ах, что выбрать? Я не верю ни в какие правительственные коалиции. Мы не Европа. Нам это никак не подходит. Бегите, Лирин, пока не поздно.

— А что я там буду делать? — проворчал Лирин.

— У восточных мистиков есть название этому состоянию души. Название это  в е л и к о е  и з г н а н и е. Как будто к нам, уже живущим в изгнании, дошло воспоминание о жизни, гораздо более близкой и истинной, чем та, которой мы живем сейчас изо дня в день, и необходимо постоянное усилие, чтоб оно оставалось с нами и не давало нам опять погрузиться в летаргию.

— Что же это за воспоминание? — со страхом спросил ротмистр.

— Ну… совесть, что ли? — грубо и неловко оборвал Виктор Андреевич. — С вами невозможно говорить.

— Потому и невозможно, что все время оскорбить норовите, — смиренно сказал Лирин. — А вы ведь тоже, кажется, равенство-то любили? Только любовь эта была платоническая, без взаимности и практического приложения. Оттого и раздражены-с вы!

— Тошно, мерзко, глупо! — стонал Виктор Андреевич. — И главное, все-таки больно. И вы — последний человек, которого я вижу и которому исповедуюсь на русской земле. Насмешка! Прощайте-с! — отрывисто бросил он, сворачивая за угол.

На Вокзальной площади, заполненной рабочими, Лирин, затесавшись в толпу, беспокойно выспрашивал:

— Чего собрались-то, братцы? Митинг, что ли, какой?

— Красногвардейцев хоронят, — ответил ему рабочий, — которые во время мятежа чешского погибли.

— Мятежа? — злорадно, с издевкой переспросил Лирин, но, наткнувшись на колючий, враждебный взгляд, счел лучшим спрятаться за спины.

— Клянемся! — раздался чей-то юношески звонкий голос.

— Клянемся! — ответили ему тысячи голосов.

— Клянемся перед нашими павшими товарищами, что будем бороться, пока Советская власть не восторжествует вновь!

— Клянемся!

Красные полотнища вознеслись над головами многотысячной толпы, над гробами, поднятыми на руки, поплыли в тишине, нарушаемой только медленным, тяжким переступом шагов.

Лирин ощутил, как его пронизывает мерзостная собачья дрожь.

Он знал: засады с пулеметами ждут во дворах по пути следования процессии, на сопках над городом наготове артиллерия. Как только началась процессия, на иностранных судах сыграли тревогу. Матросы стояли у судовых орудий, наведенных на рабочих.

Они шли, плотно сомкнув ряды. Возле тюрьмы все разом вскинули руки, приветствуя заключенных товарищей-коммунистов.

«Куда лез, ну, куда лез? — содрогался Лирин. — Стал бы просто учителем, например, чистописания. Учил детишек. Ага, не стараешься? Иди стань в угол. И все!» Ему хотелось заплакать. Он уже ничего не стыдился, опускаясь все ниже. Семья где-то затерялась. Бедствуют, наверно, страшно подумать. Службу он тоже потерял и только рад был. Власти вон как меняются — не поздоровится с такой службой… Ну, добыли в «Версале» с пяток золотых часов, ну, валюту кое-какую. Мелочи! Стоило так рисковать! Нет, с револьвером ни за что не расставаться, до последнего. Впереди маячила полная неопределенность. Он уж и не знал, чего в нем больше: злобы, страха или жалости к себе.

Вечером город вымели и празднично осветили. На бульварах, на набережной появились нарядные дамы, биржевики, иностранные офицеры. Попадались и белые генералы. В парках играли военные оркестры. Гремели бодро-грустные марши.

Лирин все бродил, время от времени непроизвольно судорожно ощериваясь. Да как же его так вышибло-то? Проклятая судьба! Ведь все-таки он тоже офицер. Пойти объявиться? Черта лысого! Он боялся, да, примитивно боялся. А вдруг откроется, что он участник налета на «Версаль»? Не участник, а организатор. Кому объяснишь, что с отчаяния, что был в крайности. «А честь?» — скажут. Да и под расстрел, пожалуй. Союзников нынче вон как уважают. Их обижать нельзя. Да и не доверял он больше своему мундиру. Рассуждения Виктора Андреевича о могуществе большевиков действовали на него гипнотически.

Когда стемнело, зажгли японский фейерверк. Из лопавшихся ракет вылетали бумажные человечки с зонтиками; кораблики медленно опускались над толпой; дымные ветвистые дерева простирались по небу.

В банкетном зале «Версаля» был устроен прием в честь иностранных миссий. Председатель биржевого комитета Циммерман заканчивал речь:

— Нам не приходится унывать. Мы не одиноки. С нами не только наши сильные союзники, но и народ.

За длинным столом сияли лица, ордена, дамские украшения. Искрились поднятые бокалы. После того как их торжественно осушили, стали аплодировать то ли совершению акта винопития, то ли красноречию Циммермана.

— А кого вы понимаете под народом?

Этот задиристый голос прозвучал одиноко и неуместно. Все сделали вид, что не заметили его.

Волнения прошедшего дня закончились. Беспорядков не произошло. Похоронили пристойно и разошлись. Зачем теперь останавливать на этом внимание? Живой о живом, как говорится, и жизнь идет вперед.

Закуски поглощались с большим аппетитом.

— Переживания общественного свойства, когда они благополучно разрешаются, придают зверский аппетит. Я, как расстроюсь, ем, ем и не могу наесться.

— А вы расстроились сегодня?

— Разве не видите?.. Такая длинная черная человеческая река и эти алые пятна флагов… — Душистый платочек — в уголок глаза и к носику.

— Да, это впечатляет…

— Особенно молчание. Оно страшно. Когда «народ безмолвствует» — это страшно. Что они думают, когда идут? Тяжело смотреть. Я ведь, в общем-то, люблю народ.

— Что вы говорите? — Ласковый мужской смешок сквозь зубы. — Кто бы мог подумать?

— А что тут такого удивительного?

Поднялся городской голова Агарев. Он был взвинчен. Тонкий голос его срывался.

— Я считаю оптимизм господина Циммермана преждевременным. Мы только что были свидетелями, как народ доказывал свою верность большевикам и Советам.

Прыгающими глазами он обвел стол. Рука его дрожала. Вино из рюмки плескалось на манишку. Всем стало жалко Агарева, но вместе с тем это просто возмутительно наконец! Сколько можно об этом?

После минутного замешательства начались перешептывания, потом возгласы, потом волнами за столом покатилось все явственней и громче: «Он пьян! Он пьян!»

Ах эти русские! Вечно они начинают выяснять отношения со своим народом в неподходящее время! Англичанин, ограбленный некогда Лириным, поднял бокал: «За единую новую Россию, господа!»