В отдаленном таежном распадке Александр Николаевич сидел, отдыхая, возле отрытого шурфа. Промывка золота в здешних местах начинается с начала мая и длится до десятого — двадцатого сентября. Позже редко кто промывает. Он знал, что это его последний в сезоне выход на разведку, да и тот, в общем-то, необязательный: никто его не заставлял уточнять мазаевскую заявку.

Журин — сибирский донник — собрался вянуть, заросли лимонника усеяли, будто капли, оранжево-красные ягодки. Чешуйки на кедровых шишках вместо фиолетовых сделались тусклыми, коричневыми. Засохли и опали капли смолы, да и сами шишки от каждого слабого сотрясения дождем сыпались с веток.

Золотой храм осенней тайги с алыми и зелеными вкраплениями молодых рябин и елок возносился вверх: еще минута — приподнимется с земли и торжественно отплывет. Один лишь неподвижный, тонко кованный ажур лиственниц казался приклеенным к бледному полотну неба.

Ручей тихонько побулькивал у ног, клоня в дремоту. Почему-то вспоминалось раннее детство, чудо воды, явленной из-под снега, живой переливчатый от ветра блеск луж и запруд, загороженных грязными снеговыми плотинами, с застрявшими соломинами и ореховой скорлупой. Осколки солнца заставляют зажмуриться, но с закрытыми глазами еще слышнее новый запах тающего снега, тревожно-нежный, чистое касание материнской щеки, едва тронутой весенним солнцем и теплом…

Невидимая белка прыгала где-то высоко в кронах. В темной воде ручья кружились мертвые хвоинки. Александр Николаевич отер грязным рукавом потное лицо.

Тунгусов почтительно держался в стороне.

— А что, думаю, звери-то сердятся на нас, что мы их убиваем? — нарушил он наконец долгое молчание.

Ветер с ровным гулом прошелся по вершинам, и опять все смолкло.

— Они привыкли. Это в порядке вещей.

Иван и сам это знал. Ему просто поговорить хотелось. Потому что было сумно.

…В ту самую ночь, когда Осколов сказал ему: «Десятником зачислю» — он сей же миг понял, что предчувствие его начинает сбываться. Вот оно то, что ему надо! Совсем другое дело, чем при артели состоять неизвестно кем. За золотник-то в конторе рупь восемь гривен платят, но этот золотник иной раз за целую неделю только и намоешь. Перекупщик, правда, дает уже четыре рубля — сам сбывает ювелирам за пять. Но с перекупщиком затеваться опасно. Золотишко-то моют на арендованных участках, значит, что намыл, клади в конторскую кружку опечатанную. Перекупщику продал, значит, украл. Так и вертись между сумой да тюрьмой. К тому же и артели теперь норовят сколачивать семейные: и баб, и ребятишек своих туда берут. Кто к золотому делу прикоснулся, уже отстать не может. Конечно, семьей-артелью способнее, всё в один карман. Не будет такого, как у них с Матвеем получилось.

Проживал Иван пока в рабочих бараках по холостяцкому своему положению, хотя и в отдельном помещении. Управляющего видел редко: он все строительством больницы рудничной занимался, торопился, будто ему пятки прижигали. А тут такой случай выпал: в тайгу сам решил отправиться и Ивана с собой взял, а больше никого. Самый случай поговорить, выяснить кое-чего.

— Разговоры разные ходят, однако, — насмелился Тунгусов. — Рабочих отослали, закрывается, что ли, дело-то?

Александр Николаевич промолчал. Он не знал, что ответить на это даже и самому себе.

Тунгусов зашел в воду, склонился над лотком, где промывал вынутую породу. Он тоже устал, его угнетала тишина и несколько дней пребывания наедине с управляющим, который будто обдумывал что-то, будто нарочно медлил возвращаться, работал с ним, как ровня, на закладке шурфов.

— Александр Николаевич, а ты слыхал, нет? Рудознатец у нас объявился, — осторожно, с любопытством начал опять Иван, отставляя лоток. — С жезлом.

Он помолчал, ожидая, как примет задумчивый управляющий это сообщение, присел на вывороченную корягу у самой воды.

— Металлы, камушки — все, говорит, показывает. Из Баку приехал. Ученым там предлагал. Они поглядели: правильный, говорят, твой жезел. Только что ж нам-то останется делать, если ты все находить будешь?.. Ох-хо-хо, — нервно зевнул Иван, перематывая портянку, — нигде ходу нет простому человеку.

— А из чего он сделан? — неожиданно спросил Александр Николаевич.

— Жезел из чего? Кто знат! Он его не показывает. Ему самому сила такая дадена. А жезел — это просто инструмент, как у нас, к примеру, кайла. Одним словом, кудесник.

Тунгусов с неохотой поднялся.

— Пойду опять закопушки делать. Пустые все. Зряшное дело. Нет тут россыпи.

— Делай, что велено, — коротко, твердо сказал управляющий, хотя сам сознавал, что теперь трудно уже найти район, где реки, подающие даже слабые надежды на золотоносность, не подверглись бы поискам хотя бы вольных старателей. Россыпь в чистом виде в золотоносной реке почти отошла в область преданий.

Оскальзываясь сапогами на прошлогодней хвое, Тунгусов побрел по некрутому склону, обходя большие лиственницы, и в сердцах сшибая кайлой мелкую поросль и кустарники. Останавливался, поддевая мох и дернину, выворачивал крупные ноздреватые куски кварца тускло-охристого цвета. Это называлось делать закопушки. Работать не хотелось. Лицо и шея уже не просто зудели, а горели, как обожженные. Больно было голову поворотить. Расчесы в складках шеи саднило нестерпимо.

Денек стоял серенький, без солнца. Подсыхающие стволы с голо торчащими редкими ветками сливались в глазах в мелькающую пестрядь. Рубаха под пиджаком знакомо намокала между лопатками. Душно было и тошно.

Осколов неторопливо следовал поодаль, всматриваясь внимательно в вывороченные образцы.

«Чем он сейчас от меня отличается? — думал Иван, глядя на него. — Сукно на пиджаке подороже? Да еще тем, что спина не гнется. Ишь, наклоняется, а спина все как доска. Журавлиная походка, не нашей стати». Чувство всегдашней приязни шевельнулось в душе Ивана к этому человеку, чувство даже некоторой гордости своим доверенным положением, некоторой негласно признаваемой обоими опекой, даже — со стороны Ивана — ощущением какого-то тайного превосходства. Хотя человека этого Иван вместе с тем почему-то побаивался сильно.

— Нет! Нет ничего! — закричал Иван, разваливая влажно пахнущие землей и прелью глыбы. — Наносы одни!

Он хотел убедить Осколова, что все это смытые дождями и половодьем со склонов породы, в которых невозможно оказаться россыпи.

— Может быть, и так, — остановился наконец в нерешительности Осколов. — Тогда давай еще дудки заложим.

Делать дудки, то есть копать частые круглые метровые выемки, Ивану еще пуще не хотелось. Уж лучше опять шурфы с динамитом. Все вроде повеселее.

— Может, и есть тут где залежь, — рассуждал вслух Иван, — только без выхода на поверхность. А много ли мы вдвоем-то наковыряем? Пять шурфов поставили. Шестой будем?

— Будем, — кивнул Осколов, соглашаясь на шурфы.

— А зачем? Надо ли? — хитро поглядел умный десятник. — Опять пожиг большой делать, мерзлота. Копать, кайлить, однако, метра три.

Он развел большой костер, подносил сушняк, ворча:

— Верить ему, Мазаеву… Наврал, поди, чтоб выслужиться, отмыться: вот, мол, я какой — политика политикой, а золотой найду, не утаю.

Раньше, бывало, где ни копнет Иван, надежда томит его: вот сейчас из земли богачество достанет. Как ребенок верил. Но с тех пор как образовалось взаимное покровительство с самим управляющим, планы Ивана приняли иное направление, расчет пошел другой: как бы по службе выбиться насколько возможно. Однако не успел он оглядеться как следует, поприкинуть, чего желательно и чего позволительно, тут слухи эти пошли среди приисковых. Опаску они вызывали у Ивана. И господин управляющий ничем его так и не успокоил. Мигнул бы хоть: так, мол, и так, Иван, дальше струя твоей жизни вот этак развернет… Нет, молчит. Значит, слухи эти взаправдашние, и чего теперь больно стараться-то?

Вся душа у Ивана взъерошилась. Тоскливое нетерпение настегивало его: надо что-то делать, а управляющий сидит тут у пустых шурфов. Иван не знал, что и думать, в какую сторону кидаться. Одно знал: от Осколова ему отставать нельзя ни при какой погоде. Надо за него держаться, потому — умен. А там уж куда вывезет.

Над редкозубым пламенем неохотно горящего костра нагретый воздух дрожал и переливался. В его теплых потоках покачивались, кланялись белые звездочки ветрениц, росших неподалеку. На песчаных пролысинах ручьевого взлобка багряными разливами полыхала ядовитая кузьмичева трава.

Подкармливая огонь, Иван лениво смотрел, как Осколов копается в отвале. Вдруг тот, вздрогнув, поднес что-то к глазам, побежал к ручью.

Тунгусов бросился вслед за ним через кусты.

— Ведь Мазаев только ручей заявлял. Чего мы с шурфами-то маемся?

А голос его уже дрогнул в неуверенном ожидании: уж не сбывается ли?..

Осколов, не отвечая, что-то сосредоточенно отмывал в ручье.

— Цветничок! — ахнул Иван, заходя в воду.

— Нет, Иван, посерьезней дело, — пробормотал управляющий, не поднимая головы.

— Ну, что? Что таишься-то?

Иван не замечал, что его замшевые шаровары намокли от приплеска, мокрым стал подол рубахи и края рукавов.

Вдруг яростно стрельнуло и зашипело какое-то полено в костре. Иван разогнулся, обвел помутневшими глазами берег с застывшими деревьями, зачадивший, тухнущий костер и радостно-растерянное лицо управляющего. Морщась, он крошил в пальцах беловатую, с розовым оттенком кварцевую мякоть, выламывая голубой крупный камень.

За время своих скитаний с артелями Иван так и не научился разбираться в «дикарях» — сопутствующих породах. А именно «дикарь», или, как его чаще называют, припас, и является главным указчиком на драгоценные камни. Сколько раз знатцы-землерои над Иваном подшучивали, посылали его занорыши расчищать, пустоты, заполненные глиной: погляди, мол, что тебе бог пошлет! А обижаться нельзя. Знатцы и сами науку трудно проходили, не враз она дается. Иван науку уважал. Иль скажут: «Покажи-ка, Ваня, где жопка у кристалла?» Иван смеется, думает — шутка. Откуда ж ведомо, что жопка и головка у кристалла одно и то же, что это место, каким он к боковой породе прикрепляется?

Как любящий пес в беспомощном нетерпении прыгает, доставая до хозяйской головы, в ожидании: что-то сейчас будет хорошего, так Иван, ловя взгляд Осколова, топтался в ручье, поднимая сапогами донную муть, повторяя изменившимся голосом:

— Эх, крупный, вроде струганец! Любой горщик такому обрадуется.

— А ну давай еще шурф заложим! Боюсь ошибиться. Может, случайность? Аквамарин нашел.

Александр Николаевич возбужденно вытер нахолодавшие руки полами пиджака.

— Гожа… Дай-кось я еще помою.

Голос у Ивана странно стиснуло. В груди ребра свело, будто они одно на другое налезать стали.

— Ишь, чистый до чего тон, как небушко летнее… Густой тон…

Иван полоскал и, любуясь, рассматривал камень. Кроме огранки, только вода и направленный поток света могут усилить его игру и цветовую окрашенность. Ивану не раз приходилось видеть, как старатели, если случалась настоящая находка, на миг, на один лишь миг забывая азарт и соперничество, смотрели на камень и друг на друга по-доброму, без зависти, восхищаясь явлением красоты, которую природа до времени прячет от человека. И потом не раз думал Иван с непонятной тоскливостью, что вот это одно мгновение и объединяло людей, делало их вдруг лучше, чем они были на самом деле, и, будто для него, для этого короткого мига, ходили они тяжелые таежные версты, покоряясь гнусу, голоду и усталости, а не для черного угарного пропоя, обязательного после большой удачи.

Но сейчас упоминание Осколова о шурфах повернуло мысли Ивана в другую сторону: он испытал даже нечто вроде страха… Он что же, думает, это не случайный из земли подарок? Он на залежь надеется? Молодое Иваново сердце от волнения хотело было остановиться совсем, но раздумало, только застукало чаще в сведенные судорогой ребра. С трудом вытаскивая из ручья чужие тяжелые ноги, Иван выбрел на берег, слегка задохнувшись. Протянул Осколову на ладони мокрый, глубокой синевы кристалл.

— Да-а, очень интенсивный тон, — сказал управляющий. — Аква марина, Иван, морская вода по-латыни.

— Это уж точно, — согласился довольный Тунгусов. — Она самая. — Хотя морской воды он в жизни не видал и не слыхал, какая она бывает.

Теперь заложить шурф было раз плюнуть, в охотку-то. Дружно сгребли горячее еще кострище в сторону, Иван бил кайлом, Александр Николаевич отбрасывал землю лопатой. Заложили динамитную шашку, рванули. Не совсем успел рассеяться вонючий дымок, опять принялись выбрасывать породу. А в сторонке под стелющимися струйками лежал на грязной Ивановой рукавице одинокий камень, еще не вполне очищенный, с гранями, утопленными в боковых вкраплениях пород. Лежала застывшая слеза, исторгнутая веками из страдающих огненных недр земли.

Только одному своему творению, человеку, дала природа способность чувствовать и понимать красоту и ему же одному — способность губить и уничтожать ее, родительницу, порой и самого себя уничтожать во имя ее или вместе с нею.

— Александр Николаевич, — неожиданно сказал Иван, отпыхиваясь, — а ты знаешь, что аквамарин неудачу предвещает?

— Пошел ты!

— Нет, точно! В народе говорят. Вот изумруд — надежда, бирюза — каприз, красный рубин — страсть, а розовый рубин — нежная любовь.

— Ну, а алмаз?

— Алмаз — чистота, невинность.

— Уж невинность! Самая грязь, самая чернота страстей кипит вокруг него от века. И кровь, и подкуп, и обман, и отрава.

— Так-то оно так, — согласился Иван. — Звереет человек от хорошего камня. Разум мутится. Паморок то есть находит. Не хуже чем от золота.

…Опять работали на равных, торопясь друг перед другом, иногда взглядывая друг на друга и по-ребячьи, беспричинно посмеиваясь. Будто и усталость ушла не знай куда. Очень их сблизили эти почти два часа махания лопатами.

Наконец обнажился белый кварцевый утес.

— Гнездо, похоже? — нерешительно выразил догадку Иван, припоминая, что наиболее хорошие аквамарины добываются из гнезд. Ему доводилось видывать места их выемки, после которой в стенах выработки оставались полушаровидные углубления, иногда до метра в поперечнике.

— Да, блеск молибденовый, — задумчиво откликнулся управляющий, что-то про себя соображая.

Гнездам аквамарина обычно сопутствуют гнезда кварца с молибденовым блеском.

— Смоляк, Александр Николаевич, цыган!

Будто подтверждая его размышления, Иван узнал дымчатый кварц.

«Здесь, по-видимому, богатая аквамариновая залежь. Оконтурить бы ее… Узнать, как далеко и глубоко она простирается… Вдвоем немыслимо… Да и зачем? — подкралась мысль. — Для кого?.. Для господ акционеров, чтоб кло-де-вужо они хлестали до беспамятства? Кому она, к черту, нужна эта жила, над которой мы с Иваном ломаться будем?»

Про Мазаева-то, первым заявившего это место, Александр Николаевич как-то совсем и забыл в эту минуту… Кто, собственно, и зачем приказал им здесь гробиться?

А это что за сероватая прослойка? Ага, кварцевая жила, содержащая бериллий… Эх, если бы аквамарины!.. Так, не спешить, не спешить, подумать…

Он увидел новые вкрапления голубых кристаллов в кварцевой, иначе пегматитовой, жиле. Формироваться такая жила должна на умеренных глубинах. На малых или слишком больших глубинах условия для сотворения драгоценных камней неподходящие.

Он поковырял белесую каолиновую «рубашку» на одном из кристаллов. В полостях пегматитовой жилы они долго зрели, свободно и спокойно наращивая слой за слоем, одиноко, без соприкосновения с растворами других кристаллов: от этого может измениться состав или появиться дефекты. Но в этих кристаллах он не мог высмотреть ни замутненности, ни трещиноватости.

— Чего ждем-то? Давай тальянчики выбирать! — жарко поторопил его Тунгусов.

— Давай, начинай, время не теряй! — сузил вдруг ставшие злыми глаза управляющий.

Иван оторопел: так резок был переход. Радости Осколова словно не бывало. Раздражение, сумрачность отенили только что приветливое, веселое его лицо.

Иван молча отряхнул и надел пиджак. Он что, заискивать сейчас станет? Поищите другого, господин управляющий! По закону совместно полагается!.. Про закон, на который он не надеялся, Иван вспомнил, а что имеется автор заявки и он в первом праве, это и ему также в ум совсем не впало.

Иван нарочно засвистел и, щурясь от дыма, стал затаптывать тлеющие головешки кострища. В плечах изрядно ломило от копки. «А треснуть бы тебя кайлой по затылку, господин Осколов, — само подумалось, нечаянно, — чтоб ты в чувствие пришел!»

Такое совпадение, что подозрение этого рода в ту же минуту посетило и господина Осколова. Только он не об кайле подумал, а о черенке лопаты. Он способностей и гнева Иванова недооценивал. Но к Ивану он был так привязан и так ему за корешок целебный благодарен, что подозрению своему никакого значения не придал и сделал, между прочим, совершенно правильно, потому что Ивану не всерьез подумалось, а, как говорится, только чтоб душу отвести.

— Ну, чего ж? Ищи тальянчики! За огранку заплатишь, за оправу заплатишь. Продашь — с большой выгодой останешься, — насмешливо сказал Осколов, наперед зная, что огранка и оправа таких средств потребуют, каких у Ивана не наберется. Надо у родных просить, следовательно, их в долю брать. Навар выйдет грошовый. Ведь господину управляющему за земляные и взрывные работы тоже кое-что полагается? Или нет? Он даром тут мозоли набивал?

Александру Николаевичу даже и смешно стало, как он все сообразил. Обрадовались вспех! Мазаев-то умнее их оказался: за заявку выгоднее сразу деньги получить. А если хочешь барыши из жилки доить, предварительные средства вложить все равно потребуется. Ленька Мокрый давно бы миллионером стал, будь они хоть раз у него. А сырые камни продавать, если они, конечно, не краденые, а добытые, себе в разор: не просто ведь нагнулся да взял их!

— Один я? — не поверил Иван, ожидая подвоха. — Нашли ж вместе, вдвоем!

— Есть еще и третий! — с ударением сказал Осколов.

Иван даже плюнул в сердцах:

— Значит, надо, чтоб третьего не было! В тайге это просто.

Осколов нехорошо засмеялся, глядя прямо в глаза Ивану:

— Решительный ты, однако, парень!

Иван выдержал взгляд, не моргнул.

— Вот что: ты пошутил, я не понял. Ясно?

— Конечно, пошутил, господин управляющий.

Но готовность большая была в его ответном взгляде. Неизвестно даже, как далеко эта готовность зайти могла. Александра Николаевича она не покоробила. Он знал, что с людьми в таких положениях случается некоторого рода временное сумасшествие, но потом они приходят в себя. Поэтому он не напугался, он только насмешливость в голосе сохранил, отстраняющую, отрезвляющую:

— Ты думаешь, камешки сейчас россыпью в отвале валяются? Землю повороши — и подбирай? Ну, попробуй!

Иван попробовал, не отказался. Безуспешно, конечно. Ему скоро надоело ковырять мерзлые, руки царапающие комья.

— Огранку какую предпочтешь, Иван? — спросил издалека Александр Николаевич.

— А какую надо?

— Можно ступенчатую, можно под бриллиант, если для кольца камни будут предназначены.

— Диганишь? — догадался наконец Иван. — Надсмехаешься надо мной?

Осколов молча собрал остатки взрывчатки, шнур, рулетку, кайло, снес все в одну кучу, принялся укладывать в мешки. Потом он сел рядом с этой кучей, отвернувшись от Ивана, чтоб не видеть его и не слышать его громкого торопливого пыхтенья над отвалом.

Шумная ватага черно-пестрых крупноголовых птиц налетела на кедровник. Массивными клювами они принялись отделять от веток шишки и, не выпуская их из цепких лап, садились неподалеку у мочажины.

Александр Николаевич выбрал взглядом одну из кедровок, наиболее деятельную. Отрывая чешуйки, она доставала из шишки семена и расклевывала их, выбрасывая скорлупки и проглатывая ядра. Насытившись, она набрала в клюв целых орехов и улетела с ними: где-нибудь спрячет.

Александр Николаевич потянулся подобрать брошенную ею шишку. Пустые семена сидели в своих гнездах. «Интересно, как она их отличает от полных? — пришло ему в голову. — Неужели вот по этим светлым пятнышкам на скорлупке? У пустых орехов таких пятнышек-глазков нет… У каждого существа в природе свой интерес и своя забота. Дереву — вырасти, кедровке — выжить в суровую зиму и вывести птенцов весной. Из запасов, которые она делает, она съест только малую долю. Недаром гольды про нее говорят: эта птичка много работай, но мало кушай. Часть выроет из-подо мха проснувшийся отощавший медведь, часть найдут мыши, часть взойдет подростом, выкарабкается ввысь и станет новый лес. Получается, что, преследуя свой интерес, существа в природе помогают друг другу и самой природе?.. А человек? Почему он один награжден злой и разрушающей волей? И куда бы он ни направлял свои усилия, какой-то частью — обязательно вред. Господа промышленники убеждены, что, разрабатывая недра, они содействуют прогрессу страны в целом. Но почему прогресс, благодетельствуя одних, ужесточает и сводит на нет жизнь других? Где середина, где равновесие, где средство привести людей к действительному равенству жизни?.. А что, если его и не может быть для человека? Зачем тогда кровь и борьба жесточе, чем звериная?.. Опять для прогресса?.. Неужели жизнь природы мудрее человеческой? Зачем тогда разум?»

— Эй, Иван! Зачем человеку разум?

— Чтоб добычу добывать! — сразу откликнулся Иван, будто ждал.

Отряхиваясь, он поднялся с четверенек:

— Зачем всему разум: зверю, горе́, воде — затем и нам нужен. Горе́ — чтоб таить, нам — чтоб искать.

— На все у тебя ответ. Ну, много нахватал?

— Пес тут чего найдет! — засмеялся Иван. — Пса надо, чтоб лапами все перебросал.

Осколов не спеша подошел к нему.

— Смотри на срез, какой мы сделали, Иван. Ты ведь обнажения читать не умеешь? Я тебе покажу струзы. Вот гнездо и вот. Но кайлом ты ничего тут не сделаешь. Разобьешь все. Ну-ка возьми лопату да забросай выемку-то!..

От неожиданности Иван даже сел в отвал, ноги не удержали:

— Да ты что, господин управляющий?

— Я тебе откровенно: сегодня я управляющий, а завтра что бог даст.

— Ну, если сердце чего чует, — обидчиво согласился десятник.

— Прими-ка лопату!..

Природная сметливость не подвела Ивана. И чем более прояснялись его догадки, тем расторопней он заравнивал шурф. Знамо, не ко времени. Разве он не понимает? Ну, ничего, камушки полежат, они не сгниют, не прокиснут. Они часа своего дождутся и хозяина. «Хозяин я один, Ванька!» — грозно сказал ему бог. Но Иван отмахнулся. «Я ж не навсегда камушки с собой унесу. Все тут на земле и оставлю. К тебе опять вернусь и наг и благ».

Уходя от выемки, все оглядывался:

— Запомнить место на всякий случай. Можа, придется когда.

Это он Осколова проверял. Сам Иван все цепко запомнил. Пусть Александр Николаевич в камнях понимает, зато Тунгусов гадзарчи каких мало. Иван любил иной раз щегольнуть бурятским словцом.

— Не придем сюда больше, — проговорил управляющий, навьючивая лошадь.

Иван укоряюще и одновременно согласно покачал головой: мели, мол, больше. Как-никак он в людях тоже чуток разбирался. Не бывало еще, чтоб закопали жилку да и пошли. Не покойник. Не вернемся — само потянет.

— Иван! — вдруг тревожно позвал его Осколов из чащи. — Иван, а это чей пожиг?

— А вот ломка старая! — тут же наткнулся и сам десятник. — Валежником второпях забросана… копушка… Кто же это?

Они оба невольно оглянулись.

— Мазаев? — высказал догадку Иван. — Вот я как знал: сколько волка ни корми, все в лес глядит. Про золотишко слабенькое донес, себе на разживу, а про драгоценные-то смолчал. Чтоб ксплотаторам, значит, не доставались. Не думал, что будем шурфы-то рвать.

— Какие ты слова знаешь, Иван. — Осколов старался за улыбкой скрыть волнение.

— Наслушался я в бараках-то, — ожесточенно сплюнул Тунгусов. — Он там знаешь как вертит? Голова! Наше, мол, все будет, а не царево. Голь-то ему в рот так и глядит. Царя теперь нет, столкнулись, значит, мы, выходит, с ним, с Сенькой Мазаевым, на этой жилке.

— Ладно, тронулись, — поторопил его Александр Николаевич, — продуктов на один переход.

Сверившись с компасом, они зашагали, ведя в поводу вьючных лошадей.

— Стой-ка на час, — сказал Иван, когда они вышли на едва заметную тропинку.

Он сломал и положил поперек еловый сучок — знак, запрещающий идти дальше. Осколов засмеялся:

— Неужели ты веришь, что действительно поможет?

Иван не ответил — обиделся. Несколько минут они пробирались молча, отводя ветки и отмахиваясь от мошки.

— Ты мне говорил, Александр Николаевич, что людей бог всех равными поделал? Говорил?

— Ну?

— Есть знания, записанные в книгах, а есть нигде не записанные. Почему ты думаешь: которые записанные, те и верные, а которые изустно ходят, то — суеверие? Может, они еще и покрепче будут? А?

— Может, и так, — рассеянно согласился Осколов. — А ты не пошел бы, если сучок?

— Конечно, нет! — соврал Иван.

— А как его ветром сбило на тропу?

— Сразу видать, когда ветром, а когда человеком покладено.

— А как отличить?

— Слом вдоль пути глядит. У ветра редко так получится.

— Что ж, теперь никто тут и ходить не станет, по-твоему?

— Таежный человек, умный, не станет. А глупый все равно ничего не поймет и не найдет. Придем через тыщу лет, сучок так же будет.

— Мы никогда не вернемся сюда, Иван! Запомни! — ожесточенно сказал Осколов.

— Ну-ну, — неожиданно смиренно согласился Иван. — «Вот кому идти в Бобруцкой, кому в Нерчинский завод, — завел он себе под нос старинную каторжанскую песню. — Мы Бобруцка не боимся, во Нерчинске не бывать. Путь-дороженька туда не близка, со пути можно удрать…» Вот я тебе еще скажу, — убежденно начал он снова, — примета есть: если рубин носить в перстне постоянно, то есть всегда, можно честным человеком сделаться.

— Ой, Иван, — засмеялся Александр Николаевич, — ты прямо кладезь народный. Извечная мечта старателя сделаться честным человеком. Но несбыточная!

Иван тоже посмеялся, крутя головой: точно, мол, несбыточная… Недаром золотоискателей злоискателями зовут.

Они пробрались через согру — заваленную дрязгом болотистую долину с кочкарником и мелким ельником. В кривульном, но сухом леске Иван опять нарушил молчание:

— А правда ли, аквамарин изумруду как бы сродственник?

— Правда, — отрывисто бросил Осколов, занятый своими мыслями.

— Почему же цвет разный?

— В изумруде примесь хрома есть незначительная.

— И из-за этого он дороже?

— Цена камня — всего-навсего прихоть рынка, — сказал Александр Николаевич, не оборачиваясь. — Ты теперь все об этом будешь голову ломать?

— А ты рази нет? — возразил Иван. Они отчужденно замолкли.

— Вообще, что такое цвет? — погодив, сказал Осколов. — Только по цвету камень не определяй, ошибешься. Есть очень далекие друг от друга виды камней, а по цвету они мало отличаются. И наоборот, камни, как ты говоришь, «сродственники», а цветом разнятся.

Иван внимательно слушал, перенять хотел.

— Ты, Иван, поди, в настоящей огранке и камня-то не видал?

Иван подумал.

— Разве издаля? — сказал с неуверенной усмешкой.

Когда остановились покормить лошадей, он, помявшись, спросил:

— Не обижаешься, что я тебя пытаю?

— О чем ты? — не понял Осколов.

— Прознать хочу про камни-то?

— Жалко, что ли!

— К примеру, как угадать сродственников, если они разного цвета?

— По граням, Иван. Хотя они с виду разные и по размеру неодинаковые, но угол между ними у «сродственников» будет один и тот же. Еще габитус. К примеру, у аквамарина, у изумруда он всегда будет призматический.

— Так, так, ишь ты, — поддакнул Иван заинтересованно, но скоро помрачнел, думал про себя, что в гранях да в углах ему век толку не взять.

— Ну, что приугунул? — засмеялся управляющий. — Горное искусство не враз дается.

— Отчего огонь в камне бывает? — с грубоватой требовательностью спросил Иван, глядя с досады вбок.

— От дисперсии. От того, как свет преломляется, и огонь получается, и блеск шелковистый, и эффект кошачьего глаза от этого. Вот огранкой и надо все это проявить. Если луч света расщепляется, камень начинает мерцать; если структура у него неоднородная, есть в ней разрывы, то получается как бы свет звезды.

Иван сник, задумался. Шагая за управляющим, твердо решил: «Без него мне никуда».

К вечеру они вышли из распадка на взгорье. Тут хорошо продувало и гнуса не было. Зеленые и желтые, осенним увяданием обрызганные холмы волнистой чередой убегали к южным отрогам Становика, синеющим на горизонте. Отчетливо виднелись соломенные зароды на крестьянских полях, а за ними само село, где предстояла ночевка.

— Ты говоришь, зачем разум человеку? — вспомнил Иван. — Значит, сам не знаешь? Так, слушай, я тебя научу. Пускай и ты переймешь от меня что дельное.

— Ну-ну, давай!

— Разум человеку даден, чтоб улучшение во всем про-известь. Понял? Возьми какого большого зверя, медведя иль еще кого. Может он что-нибудь стоящее произвесть? То есть сделать, из понятия чтоб произошло? Никогда. Сожрать чего иль изломать!

— Но не нарочно же он! А человек может и нарочно.

— Медведь тоже, быват, озорует, — возразил Иван. — Это уж какой карахтер. Привожу пример с человеком. Деды мои, то есть предки все, пришли сюда, сделали подсечку, пожгли, посеяли. Произошла рожь, то есть урожай. Не стало урожаев — ушли, бросили землю. Стала залежь. На ней пошло мелкое дерево, всякая слабая мелкота. Птица орехов тут натеряла — вырос кедр. Деды вернулись, мелкоту на дрова порубили. А кедром опять кормятся, масло жмут, карандашей понаделали детишкам писать. Опять польза! Ловко, а?

Иван довольно засмеялся.

— Вот те и разум! У кого он есть, конечно.

Потом посерьезнел и сказал со значением:

— Жизня длинная, господин управляющий. Надо будет, найдешь меня. Я из своей деревни не стронусь, как тот сучок, и язык за зубами держать умею. Ты меня знаешь.

— Знаю.

Александр Николаевич внимательно, долго посмотрел на молодого десятника.