Я уже поведал вам о Гильеме де Сант-Лейдьере, кто он был и откуда родом, и как эн Юк де Марешаль был его другом, и как они все трое – эн Гильем, эн Юк и маркиза – друг друга величали "Бертран". Долгое время любил и почитал эн Гильем маркизу, и долго длилась их любовь, и любовные свои отношения вели они весьма изящно, безо всяких безумств, вызывающих взаимные порицания, ибо то, что надобно держать втайне, так они втайне и хранили. И любовь эта для всех была великой отрадой, такое было изящество в их поведении и в их речах.
Между тем в то же самое время жила во Вьенне графиня Руссильонская, всеми чтимая, сведущая в законах вежества и прекрасная лицом, и все достойные люди питали к ней великое уважение, более же всех эн Гильем, каковой ее весьма чтил и славил и очень охотно навещал. Так любил он говорить о ней, что все его считали ее рыцарем. Дама же принимала его охотнее, чем любого другого рыцаря, и общество его было ей приятнее всякого иного. Что до него, то видеться с ней было ему настолько приятно, что он реже стал бывать у маркизы. Та возревновала, и впрямь решив, что Гильем – возлюбленный графини, и все стали об этом толковать.
Послала она за Юк де Марешалем и принялась горячо жаловаться на Гильема, говоря, что хотела бы отомстить ему и что желает знать его, Юка, об этом мнение. "Вот почему, – сказала она, – хочу я, чтобы вы стали моим рыцарем, ибо хорошо знаю вас, и знаю я, что нет рыцаря, который и мне бы подходил более чем вы, и Гильему большую бы доставил досаду. И вот хочу я пойти поклониться святому Антонию Вьеннскому[693], притом в вашем сопровождении. Остановиться я желаю в Сант-Лейдьере, в его доме, спать в его опочивальне, на его постели, и чтобы вы там возлегли вместе со мной"
Эн Юк Марешаль, как услышал, что сказала ему дама, весьма подивился, но маркизе ответил так: "Мадонна, вы мне сулите величайшую честь и величайшую отраду, какая может выпасть на долю рыцаря. Я весь ваш". И дама собралась в путь поклониться святому Антонию и пустилась в дорогу в сопровождении своих девушек и множества рыцарей. Прибыв в Сант-Лейдьер к ночи, спешилась она у дома Гильемова. Эн Гильема в то время в замке не было, однако приняли даму с тем большим почетом и тем более старались ей услужить, угождая всем ее желаниям и прихотям. Ночью же возлег с нею на постели Гильемовой эн Юк Марешаль.
Слух об этом распространился по всей округе, и Гильем огорчен был и опечален превыше всякой меры, но не пожелал он показать об этом виду маркизе, ни ссориться с ними, ни браниться не пожелал, ни показал, что молве этой он поверил. Но с той поры старался он еще усердней служить графине Руссильонской, от маркизы же сердцем совсем отдалился. И сложил он тогда кансону, в коей говорится:
Заставляет Амор проявить нас особое тщанье[694],
Чтоб до лучшей из дам донеслось этой песни звучанье,
И поскольку лишь так сердце выразить может страданье,
Напрягаю свой взор, обостряя свой ум и вниманье,
Только б та, чье теперь для меня тяжело испытанье,
Разрешила служить, никакого не дав обещанья.
Обещанья – хотя б оказались они и пустыми –
Предпочту я любви, предлагаемой щедро другими.
Кто ко мне приступить с притязаньями хочет своими,
Пусть успеха не ждут: пренебречь лишь намерен я ими,
Ибо предан единственной – мессой клянусь и святыми –
Пред которой открыть не осмелюсь любви своей имя.
Имя верной любви скрыв от той, от кого отказаться
Не могу, – из других ни с одной не желаю я знаться,
Но и той никогда не решусь откровенно признаться,
Пусть поймет по намекам, которые в песне таятся:
Я молчу, потому что завистников стал опасаться –
И не зря, ибо даму такую отнять все стремятся.
Пусть стремятся – отнять у нее свое сердце не смею,
И уйти не могу, и не верю, что станет моею,
И поддержки прошу, чтобы мог я исполнить затею:
Милосердно ко мне отнесясь, а не так, как к злодею,
Сил придаст она мне, все снесу я и вновь осмелею
И взлелею надежду, что буду удержан я ею[695].
Ею был я удержан от всякой любовной напасти,
И не мною рассержен опять дух мучительной страсти,
Ею в прах я повержен, палим, раздираем на части,
И чтоб сердцем своим овладеть, подходящей нет снасти;
Над любовью не в силах господствовать даже отчасти,
Я желаньем любовным измучен, я весь в ее власти.
Я во власти ее: и стройна, и возвышена вместе,
Эта дама прекраснее всех, говорю я без лести,
Поступает она по закону изысканной чести,
Навсегда ее сердце закрыто для злобы и мести,
Так что если Амор оказался в глухом ныне месте,
Выйдет вновь он на свет, получив о любви ее вести.
Вести жду от нее, чтобы выйти на свет, иль намека,
Что она пощадила меня; дни считаю до срока,
Когда дама поймет, что со мною она столь жестоко
Обошлась, что никто вновь такого б не вынес урока:
Хоть гремит ее слава, себе я не вижу в том прока,
Ибо выбор, как прежде, зависит от злобного рока.
В конце же ее, в посылке, говорит он так:
Друг Бертран, согласитесь, Бертран наш достоин упрека[696],
Если только и впрямь так правдива молва, как жестока.