І.Х.3. А другой язык, то есть "ок"[149], доказывает в свою пользу, что мастера народного красноречия впервые стали сочинять стихи на нем, как на языке более совершенном и сладостном, как например, Петр Альвернский[150] и другие старейшие мастера.
І.Х.V.2. Итак, мы говорим, что, пожалуй, не очень заблуждаются считающие болонцев говорящими красивейшей речью[151], так как они перенимают в свое собственное наречие кое-что от окружающих их имолийцев, феррарцев и моденцев; это же, мы предполагаем, делают и любые другие в отношении своих соседей, как показал Сорделло относительно своей Мантуи[152], соседней с Кремоной, Брешией и Вероной: он, будучи таким великим знатоком красноречия, не только в стихах, но и во всякого рода речи, пренебрег отечественным наречием...[153]
ІІ.ІІ.8-9. Поэтому эти три предмета, а именно спасение, любовное наслаждение и добродетель являются первенствующими[154], и говорить о них, как и о том, что ближайшим образом к ним относится, то есть о воинской доблести, любовном пыле и справедливости следует с наибольшей значительностью. Только это, если память нам не изменяет, и воспевали народной речью блистательные мужи, именно Бертран де Борн – брани[155], Арнальд Даниэль – любовь[156], Герард де Борнель – прямоту[157]... Вот говорит Бертран: Споемте о пожаре и раздоре...[158] Арнальд: Ветры злые / в ветвях свистят...[159] Герард: Как хотелось бы мне / Доблесть вновь возродить...[160]
ІІ.V.1-4 поспешим теперь к величавости стихов. Тут надо иметь в виду, что наши предшественники пользовались в своих канцонах различными стихами, что делают и наши современники; но до сих пор мы не находим в стихосложении ни стиха длиннее одиннадцатисложного, ни короче трехсложного[161] Из всех этих стихов более величавым является одиннадцатисложный, как по продолжительности, так и по простору для мысли, для строя речи и для слов; и выразительность всего этого сильно в нем возрастает, что совершенно очевидно; ибо при возрастании веского возрастает и вес. И это отлично взвешивали все мастера, начиная канцоны с этого стиха, как Герард де Борнель: Услышите вы песен совершенство[162]...
ІІ.VI.4-6 ... Имеется ведь множество степеней речевого строя... Есть и искусственная[163], и красивая также, и возвышенная у славных писателей... Эту степень строя мы именуем высочайшей и это и есть та, какую мы ищем в поисках совершенства, как было сказано. Только этим строем оказываются сплетенными блистательные канцоны, например: Герард: Ах, буде то не "Выше-всех"[164]; Фолькет Марсельский: Любовной мыслью столь украшен я[165]...; Арнальд Даниэль: Свою один я знаю сверхпечаль[166]…; н’Америк де Беленуй: Никто вполне не может завершить[167]...; н’Америк де Пекульян: Как дерево под тяжестью плодов[168]...
ІІ.Х.2-3. Итак, мы говорим, что всякая станца[169] должна быть слажена для восприятия некоего голоса[170]. Но метрически они строятся по-разному, так как некоторые идут до самого конца на один и тот же голос, то есть, без повторения каждой модуляции и без диезы, а диезой[171] мы называем переход, ведущий от одного голоса к другому; обращаясь к людям необразованным, мы называем это оборотом; и такого рода станца обычна почти во всех канцонах Арнаута Даниэля, и мы следовали ему, сказав: На склоне дня в великом круге тени[172]...