Трубадуров прославить я рад,

Что поют и не в склад и не в лад,

Каждый пеньем своим опьянен,

Будто сто свинопасов галдят:

Самый лучший ответит навряд,

Взят высокий иль низкий им тон.

О любви своей песню Роджьер

На ужасный заводит манер –

Первым будет он мной обвинен;

В церковь лучше б ходил, маловер[3],

И тянул бы псалмы, например,

И таращил глаза на амвон.

И похож Гираут, его друг[4],

На иссушенный солнцем бурдюк.

Вместо пенья – бурчанье и стон,

Дребезжание, скрежет и стук;

Кто за самый пленительный звук

Грош заплатит – потерпит урон.

Третий – де Вентадорн, старый шут[5],

Второе тоньше он, чем Гираут,

И отец его вооружен

Саблей крепкой, как ивовый прут,

Мать же чистит овечий закут

И за хворостом ходит на склон.

Лимузинец из Бривы, жонглер[6],

Попрошайка, зато хоть не вор,

К итальянцам ходил на поклон;

Пой, паломник, тяни до тех пор

И так жалобно, будто ты хвор,

Пока слух мой не станет смягчен.

Пятый – достопочтенный Гильем[7],

Так ли, сяк ли судить – плох совсем,

Он поет, а меня клонит в сон,

Лучше, если бы родился он нем,

У дворняги – и то больше тем,

А глаза взял у статуи он[8].

И шестой – Гриомар Гаузмар[9],

Рыцарь умер в нем, жив лишь фигляр;

Благодетель не больно умен:

Эти платья отдав ему в дар,

Все равно что их бросил в пожар,

Ведь фигляров таких миллион.

Обокраден Мондзовец Пейре[10],

Приживал при тулузском дворе, –

В этом есть куртуазный резон;

Но помог бы стихам и игре,

Срежь ловкач не кошель на шнуре,

А другой – что меж ног прикреплен.

Украшает восьмерку бродяг

Вымогатель Бернарт де Сайссак[11],

Вновь в дверях он, а выгнан был вон;

В ту минуту, как де Кардальяк

Старый плащ ему отдал за-так,

Де Сайссак мной на свалку снесен.

А девятый – хвастун Раймбаут[12]

С важным видом уже тут как тут,

А по мне, этот мэтр – пустозвон,

Жжет его сочинительства зуд,

С жаром точно таким же поют

Те, что наняты для похорон.

И десятый – Эблес де Санья[13],

Он скулит, словно пес от битья,

Женолюб, пострадавший от жен;

Груб, напыщен, и слыхивал я,

Что где больше еды и питья,

Предается он той из сторон.

Ратным подвигам храбрый Руис[14]

С давних пор предпочтя вокализ,

Ждет для рыцарства лучших времен;

Погнут шлем, меч без дела повис –

Мог тогда только выиграть приз,

Когда в бегство бывал обращен.

И последний – Ломбардец-старик[15],

Только в трусости он и велик;

Применять заграничный фасон

В сочинении песен привык,

И хоть люди ломают язык,

Сладкопевцем он был наречен.

А про Пейре Овернца молва[16],

Что он всех трубадуров глава[17]

И слагатель сладчайших канцон;

Что ж, молва абсолютно права,

Разве что должен быть лишь едва

Смысл его темных строк пояснен.

Пел со смехом я эти слова,

Под волынку напев сочинен.

Мне нипочем Видаля пышный слог[19],

Ни рифмы Альбертета перезвон.

Ни в ритмах несравненный Пердигон,

Ни Пегильян с набором колких строк,

Ни то, что наш Арнаут столь кичлив,

Ни то, как дразнит Пелардит людей,

Ни Галаубет с напевностью своей...

Поскольку речи пленного напор

не свойствен, как и речи тех, кто хвор,

пусть песнь утешно вступит в разговор.

Друзьям, не шлющим выкупа, позор!

Мне из-за тех, кто на дары не скор,

быть две зимы в плену.

Пусть знает каждый в Англии сеньор,

в Анжу, в Гаскони, словом, весь мой двор,

что я их безотказный кредитор,

что мной тюремный отперт бы запор

и нищим был, скажу им не в укор, –

а я еще в плену.

У пленных и у мертвых, искони

известно, нет ни друга, ни родни.

Я брошен. Злата и сребра ни-ни,

все ждут. Но будут – даже извини

я их – обвинены они одни,

коль я умру в плену.

Сеньор мой вверг страну в раздор[21], сродни

чему раздор в душе. Меж нас грызни

не должно быть, по слову клятв: они

обоими давались в оны дни.

Но вырвусь скоро я из западни,

не век мне быть в плену.

Сестра графиня[22]! Бог, вам давший все

дары да будет милостив к красе,

у коей я в плену.

Если б собрать нам все множество бед,

Слез, и несчастий, и тяжких докук,

Слышал о коих сей горестный свет,

Легок сейчас показался б их вьюк,

Ибо наш юный английский король

Умер: проиграна доблестью брань,

В мрачную мир превращен глухомань,

Чуждую радости, полную скорби.

В горе повержены худшей из бед

Двор куртуазный, и каждый из слуг,

И трубадуры, кем был он воспет:

Недруг смертельный их – смертный недуг!

Выкраден юный английский король,

Чья не скудела щедрейшая длань:

Горесть другая, как душу ни рань,

Слез не исторгнет подобных и скорби.

Смерть беспощадная, скопище бед,

Можешь хвалиться, что вырвала вдруг

Рыцаря, коему равного нет!

Сам совершен, добродетелей друг,

Лучшим был юный английский король.

Слышима Богу мольба моя стань,

Он был бы жив, а не всякая дрянь,

Из-за которой достойные в скорби.

В скаредном мире, источнике бед,

Нет уж любви; радость вся, все вокруг,

Вкус потеряв, причиняют лишь вред;

Меньше у "днесь", чем у "прежде" заслуг;

Вот он, наш юный английский король,

Отдана смерти ценнейшая дань,

Тлеет телесная нежная ткань,

Мир безутешный исполнился скорби.

Пусть же Того, Кто в юдоль наших бед

Волею сшел, чтоб избавить от мук,

На смерть за наше спасенье пошед,

Тронет, Всещедрого, слов наших звук!

Милости юный английский король

Да не лишится: прощающе нань

Призри, к благим допустивши, за грань,

Нет за которой ни боли, ни скорби.

А о епископе суд изреку вам свой:

Обманут им весь мир и даже Дух Святой,

Зане он напоял так свои песни лжой

И речью резкою и сладостью пустой,

Что гибельны они тому, кто их ни пой;

Зане он был скомрах пред глупою толпой

И хитрой лестию пленял сердца порой,

Зане дары от нас текли к нему рекой,

И из-за хитрости он сан обрел такой,

Что обличить его нет силы никакой.

А как накрылся он и рясой, и скуфьей,

Так в сей обители свет заслонился тьмой,

Не стало мира в ней, исчез из ней покой,

Доколе пастырь был он в киновии той.

А как в Тулузе он епископской стопой

Ступил, так по земле помчался огнь сплошной,

И не залить сей огнь, ниже святой водой.

Пятнадцать сот сгубил он телом и душой.

Клянусь Христом, что он скорей Антихрист злой,

Нежли посланец Рима.