Стал Арнаут ветробором[147].

Травит он борзых бычком

И плывет против теченья.

Из слов согласной прямизны[148]

Сложу я песнь в канун весны.

Дни зелены,

В цветенье бор

И скаты гор,

И сладостного грома

Лесных стихир

И птичьих лир

Поли сумрак бурелома.

Весь бурелом – как звон струны;

Словом же мной огранены[149],

До белизны

Их мыл и тер,

Чтоб сам Амор

Не мог найти излома;

Прям их ранжир,

Он командир,

Я в роли мажордома.

Но мажордом – что живодер,

Коль так устроил, что позор

Узнал сеньор,

Чей стал мундир

Протерт до дыр,

Сам – как от костолома;

Впрямь, те больны,

В жару, грустны,

Кому любовь – истома.

Не томен, Дама, но хитер

Я и, что чей-то там партнер,

Плету узор[150];

Проведай клир

Лихих проныр,

Что к вам душа влекома, –

Вам хоть бы хны,

А мне видны

Все ковы их приема.

Любой прием, хоть пышный пир,

Отвергну, или сердцем щир:

Вы мой кумир;

Разлучены

Мы, но верны –

И в душах нет надлома;

Слезится взор,

Но все остер –

Мной в неге боль искома.

Иском, хоть я не из придир,

Мной в страсти благодатный мир,

В любви я сир;

Стезя войны,

Измен, вины

От Каина ведома,

Но (чтя раздор)

Как в нас, с тех пор

Не знала страсть подъема.

О прелесть, будь вы дома,

Не как фразер

Арнаут в ваш двор

Придет стезей подъема.

Когда с вершинки[151]

Ольхи слетает лист,

Дрожат тростинки,

Крепчает ветра свист

И в нем солист

Замерзнувшей лощинки –

Пред страстью чист

Я, справив ей поминки.

Морозом сжатый,

Спит дол; но, жар храня,

Амор-оратай

Обходит зеленя,

Согрев меня

Дохой, с кого-то снятой,

Теплей огня, –

Мой страж и мой вожатый.

Мир столь прекрасен,

Когда есть радость в нем,

Рассказчик басен

Злых – сам отравлен злом,

А я во всем

С судьбой своей согласен:

Ее прием

Мне люб и жребий ясен.

Флирт, столь удобный

Повесам, мне претит:

Льстец расторопный

С другими делит стыд;

Моей же вид

Подруги – камень пробный

Для волокит;

Средь дам ей нет подобной.

Было б и низко

Ждать от другой услад,

И много риска:

Сместится милой взгляд –

Лишусь наград;

Хоть всех возьми из списка

Потрембльский хват[152]

Похожей нет и близко.

Ее устои

Тверды и мил каприз,

Вплоть до Савойи

Она – ценнейший приз,

Держусь я близ,

Лелея чувства, кои

Питал Парис

К Елене, житель Трои[153].

Едва ль подсудна

Она молве людской;

Где многолюдно,

Все речи – к ней одной,

Наперебой;

Передает так скудно

Стих слабый мой

То, что в подруге чудно.

Песнь, к ней в покой

Влетев, внушай подспудно,

Как о такой

Арнауту петь трудно.

Гну я слово строгаю[154]

Ради звучности и лада,

Вдоль скорблю и поперек

Прежде, чем ему стать песней,

Позолоченной Амором,

Вдохновленной тою, в ком

Честь – мерило поведенья.

С каждым днем я ближе к раю

И достоин сей награды:

Весь я с головы до ног

Предан той, что всех прелестней;

Хоть поют метели хором,

В сердце тает снежный ком,

Жар любви – мое спасенье.

Сотнями я возжигаю

В церкви свечи и лампады,

Чтоб послал удачу Бог:

Получить куда чудесней

Право хоть следить за взором

Иль за светлым волоском,

Чем Люцерну[155] во владенье.

Так я сердце распаляю,

то, боюсь, лишусь отрады,

Коль закон любви жесток.

Нет объятий бестелесней,

Чем у пут любви, которым

Отданы ростовщиком

И должник, и заведенье[156].

Царством я пренебрегаю,

И тиары мне не надо[157],

Ведь она, мой свет, мой рок,

Как ни было б чудно мне с ней,

Смерть поселит в сердце хвором,

Если поцелуй тайком

Не подарит до Крещенья.

От любви я погибаю,

Но не попрошу пощады;

Одинок слагатель строк;

Груз любви тяжеловесней

Всех ярем; и к разговорам:

Так, мол, к Даме был влеком

Тот из Монкли[158] – нет почтенья.

Стал Арнаут ветробором[159],

Травит он борзых бычком[160],

И плывет против теченья.

Слепую страсть, что в сердце входит[161],

Не вырвет коготь, не отхватит бритва

Льстеца, который ложью губит душу;

Такого вздуть бы суковатой веткой,

Но, прячась даже от родного брата,

Я счастлив, в сад сбежав или под крышу.

Спешу я мыслью к ней под крышу.

Куда, мне на беду, никто не входит,

Где в каждом я найду врага – не брата;

Я трепещу, словно у горла бритва,

Дрожу, как школьник, ждущий порки веткой,

Так я боюсь, что отравлю ей душу.

Пускай она лишь плоть – не душу

Отдаст, меня пустив к себе под крышу!

Она сечет меня больней, чем веткой,

Я раб ее, который к ней не входит.

Как телу – омовение и бритва,

Я стану нужен ей. Что мне до брата!

Так даже мать родного брата[162]

Я не любил, могу открыть вам душу!

Пусть будет щель меж нас не толще бритвы,

Когда она уйдет к себе под крышу.

И пусть со мной любовь, что в сердце входит,

Играет, как рука со слабой веткой.

С тех пор как палка стала Веткой[163]

И дал Адам впервые брату брата[164],

Любовь, которая мне в сердце входит,

Нежней не жгла ничью ни плоть, ни душу.

Вхожу на площадь иль к себе под крышу,

К ней сердцем близок я, как к коже бритва.

Тупа, хоть чисто бреет, бритва;

Я сросся сердцем с ней, как лыко с веткой;

Она подводит замок мой под крышу,

Так ни отца я не любил, ни брата.

Двойным блаженством рай наполнит душу

Любившему, как я, – коль в рай он входит.

Тому шлю песнь про бритву и про брата

(В честь той, что погоняет душу веткой),

Чья слава под любую крышу входит.