Случилось так, что однажды ночью дама с ним возлегла, и маркиз, так любивший Раймбаута, обнаружил их спящими и весьма разгневался; будучи, однако, человеком разумным, трогать он их не стал, а снявши свой плащ, накрыл их, а сам удалился с плащом эн Раймбаута.
Когда же эн Раймбаут проснулся, то сразу понял, что произошло. И тогда застегнул он этот плащ на шее и прямым путем отправился к маркизу, и, встав перед ним на колени, взмолился о пощаде.
Маркиз, видя, что он понял, что произошло, стал ему припоминать услуги, какие он при различных обстоятельствах ему оказывал. И так как говорил он ему непрямо, чтобы бывшие с ним не поняли, за что просит прощения эн Раймбаут, – говорил, что прощает ему покушение на его имущество, – то слышавшие это думали, что речь идет о похищенном плаще. Итак, маркиз простил Раймбаута, наказав ему никогда больше на имущество его не зариться, и история эта оставалась между ними.
Случилось вскоре маркизу отправиться со своими ратными силами в Восточную Империю, где при поддержке Церкви завоевал он Солунское королевство. Там-то и был эн Раймбаут посвящен в рыцари за свои подвиги, и мааркиз выделил ему там много земель и положил большой доход; там эн Раймбаут впоследствии и умер.
После же этой истории, приключившейся с маркизовой сестрой, сложил он кансону, каковую послал Пейре Видалю[1057] и в каковой говорится:
Воспеть маркиза в стихах –[1058]
Вот цель жонглерских потуг;
Но мне и претит их круг,
И тошно ходить в льстецах;
Меж тем, он впрямь безукорен
И к славе им путь проторен,
Так что по праву сеньор
Хвалебный слушает хор.
Внушил Арагонец страх[1059]
Мне и испортил досуг,
Не то б я нашел подруг
На каркассонских холмах,
Где для любви благотворен
Самый пейзаж, где просторен
И вежества полон двор,
Где граф в чести и комтор.
Терплю в Ломбардии крах
За то лишь, что Милый-друг
Зван Дамой, чьи стрелы вдруг
Повергнуть могут во прах,
Раз лучнице лук покорен,
А их, чтоб лет был ускорен,
Калил любовный костер,
Травил же неги раствор.
Тяжелый ресничный взмах,
Взор черен, и в форме дуг
Выгнуты ноздри – вот лук,
Чьи стрелы торчат в сердцах;
Что ж, проигрыш не позорен,
Коль дух врага необорен,
И рухнет любой забор,
Когда столь мощен напор.
Прелестна так в мелочах,
Так сладостен речи звук,
Что рыцари в роли слуг
Толпятся в ее дверях:
Для всех ее дом отворен,
Радушный жест непритворен –
Дамам Аржанса укор[1060];
Ланиты – под цвет Вальфлер.
Как в казначейских счетах,
Множатся цифры заслуг
Той, о которой вокруг
Слышны только "ох" и "ах";
За то, что я был упорен,
Мой выигрыш здесь бесспорен:
Я – свой, пусть с недавних пор[1061],
В Провансе ж – лишь визитер.
Знай Бритт мой[1062], где я исчах,
Под чей я попал каблук, –
Чтоб в плен попасть этих рук,
Явился бы он и в цепях
И понял, что плодотворен
Росток благородных зерен,
Что двор богат, и остер
С Прелестным-Лучником спор[1063].