За головой упало что-то тяжелое. Я открыла глаза. Темно. Темно, хоть глаз выколи. И холодно. Я сижу на земле, но мерзну не от этого. Понизу бежал этот пронизывающий холодок, какой я ни с чем не спутаю. Падаль! Здесь, в темноте, она властвует.

Я вскочила с криком «Огонь погас!», как будто сейчас из темноты канавы мне ответят курсанты и проводница. Темно. Их нет. Мы ведь уже выбрались из той ямы. А Падаль по-прежнему рядом. И по-прежнему темно, хоть я и помню: было утро.

Утро, автовокзал, курсанты, автобус, Андреич. Он мне что-то бухтел, и я отключилась. Какой же он сильный гипнотизер!

Шагнула в темноту – и споткнулась. Ватные ноги не слушались – долго же я провалялась тут, что затекло все на свете! Потихоньку села и всматривалась в темноту: и куда он меня приволок, этот Андреич?!

Темно.

Не вставая, я стала ощупывать пол и стену за спиной – гладко, холодно. Бетон или что-то вроде. И темно, темно. Похоже, сюда вообще не проникает солнечный свет. Будь хоть самый маленький лучик, зрение зверя ухватилось бы за него – и получилось бы ночное видение. Здесь – ничего. И дышать трудно. Как в гробу. Только просторнее.

Я вспоминала байки про замурованные комнаты, которые мальчишки травили в поезде, и что-то мне было не смешно. Глупо, но успокаивало только молчаливое присутствие Падали. Если они здесь – значит, есть выход. Или все-таки нет? Может, старичок со своим гипнозом сманил сюда всю окрестную нечисть – меня, Падаль: человеку все равно. Сманил – да и замуровал. Знала же, что непрост старичок Андреич! И все равно дала себя увезти. Вот до чего доводит любопытство.

– Дед!

Тишина.

Запах Падали был не такой сильный, как я слышу обычно. Но они недалеко. Если напрячься и хорошенько втянуть воздух, можно уловить тоненькую струйку из-под земли. Значит, больше метра подо мной – вот они где! Прячутся или замурованы руками Андреича. Деда нет. Людей тоже нет, но они здесь были, и их было много. В основном дети, в основном… Странный запах, хорошо знакомый, но давно забытый, я не сразу вспомнила, что это такое.

Этот странный запах был размазан по железу. Изо всех углов пахло железом. Воображение тут же подкинуло что-то вроде подземного гаража с инструментами и грязной ветошью. Картинка была такой четкой, что мне на секунду показалось, будто я видела этот гараж, но вряд ли так было. По крайней мере, в реальности. У деда обычная ракушка, у тетки с дядькой вообще никакого… А воображение твердило (и проклятый звериный нос был согласен), что вон в том углу на гвозде висит детская алюминиевая ванночка, которой здесь вообще не место. И пахнет она не только металлом.

От одной этой мысли хотелось выть и бежать восвояси. Я наконец поняла, что это за странный забытый запах, размазанный по металлу. Я избегала этого запаха много месяцев: едва заслышав, старалась задержать дыхание или сунуть под нос что-нибудь вонючее. Моя Тварь бежит на этот запах как акула или пиранья, поэтому я запрещала себе его слышать. Я поняла, что это за запах, при чем тут люди и почему здесь их больше нет.

…Этой ванночкой часто пользовались.

Спазм сжал желудок, и на несколько секунд я забыла о своем зверином здоровье. А может, наоборот: у зверя сильнее выражены защитные реакции. Меня вывернуло прямо под ноги, и все посторонние запахи, кроме собственной желчи и кислоты, на несколько секунд исчезли из моей тюрьмы. В эти секунды я была не зверем, способным за одну ночь уничтожить полгорода, а обычным подростком, узнавшим страшную правду. Если так и взрослеют, то я не хочу.

Я долго не могла прокашляться. В голову лезло это разноголосье запахов, в основном детских, оставшихся здесь навсегда. Они не выветрятся. Они в стенах, в полу, в инструментах на этих стенах. Пропавший пацан из училища – это капля в море.

Кое-как я отползла от стены. Даже запах собственной желчи не перебивал этого ужаса. Про Падаль я вообще забыла, и такое бывает. Эти убивают чисто, даже красиво, не оставляя следов и запахов. Не распыляя смерть вокруг, не размазывая по полу, чтобы и годы спустя ее было слышно. Здесь убивала не Падаль. Здесь из каждого угла, с каждого миллиметра струилась своя смерть. Они остались тут, в непроветриваемом бункере, и невозможно было выделить один голос в этом жутком хоре. Особенно пахли инструменты на стенах: металл отлично держит запахи.

Пахло все: стены, пол и низкий потолок видели не одну порцию брызг чужой крови. Прямо там, где я сидела, побывали минимум две девочки. Не зная, куда себя деть, я встала, чтобы меньше касаться пола и стен.

Так и стояла. Я звала деда, но он не отвечал. Ощупала карманы, уже зная, что телефона там нет, не такой дурак этот Андреич, чтобы оставлять мне телефон. И еще я подумала о Кильке.

Да, тот старичок, который болтал с ней… Ведь это и был Андреич, точно! Тогда я видела его издалека и не запомнила, а теперь… Сразу после того разговора Килька отожгла в маршрутке! Ее ввели в транс. Я тогда думала, что это я сама нечаянно заставила ее пересесть на другой автобус. Теперь понимаю, что нет. Установку дал Андреич. И Килька как миленькая по сигналу «передайте за проезд» пересела в автобус. Какой? Не помню, но дальний, загородный, это точно. Он должен был увести ее. Сюда. А я оказалась рядом и выдернула.

…Вот тебе и парадная форма, и пирог из ее сна, и «С днем рождения!». А то осталась бы Килька здесь навсегда струйкой запаха, неуловимой в огромном хоре.

Я шагнула вдоль стены, сбила с гвоздя, кажется, ножовку. Она отпружинила и с оглушительным лязгом и звоном приземлилась на пол. Желудок опять сжался, но обошлось. Надо срочно взять себя в руки.

Вдох, раз-два, выдох.

В ноздри хлынул поток чужих смертей, и меня опять вырвало. Я подумала, что зверь вряд ли будет так реагировать на запахи крови – значит, я не безнадежна. Но тогда мне больше всего хотелось стать безнадежной. Триста шестьдесят семь на сто семьдесят…

Не могу. Черт его знает, зачем конкретно Андреич меня тут запер, почему не разделался со мной сразу, пока была в трансе, но в умении создавать психологический прессинг ему не откажешь. Хорошо: шестьдесят пять на сто три. Шесть тысяч семьсот девяносто пять. Уже неплохо. Пока еще моя голова мне принадлежит.

– Дед! – Все так же глухо.

– Машка! Тетка, дядька! – Этих вообще можно не звать. Мы с ними больше пользуемся традиционными средствами связи, телепатический канал не налажен.

– Килька! – Ну, это я с перепугу. Эх, черт с тобой:

– Антенна!

– Чего не спишь? – Ну хоть кто-то рядом!

– А что, уже ночь?

– Нет. Не бойся, я скоро приду.

– КУДА?!

– К тебе. Спи пока. Спи.

Я даже не сопротивлялась установке: устала, просто устала. Засыпая, вспомнила, где видела этот гараж. Мой друг по переписке, старичок Антенна показывал мне его во время одного или двух сеансов. Это я тогда схватила мысли, мне не предназначенные, как всякий, задерганный частыми телепатическими обращениями. Это были его мысли, его воспоминания, это он!

Все было. Все было так, как он показывал. Теперь я могу это рассказать. Он показывал мне этот гараж и этих детей. И эту ванночку на стене: выберусь – до конца дней она мне будет сниться. Показывал. Не нарочно, а так, протечка в секретном канале. Я подумала, что он смотрел документалку про маньяка. Он же сам перехватил и извинился: мол, нельзя ему, старому, на ночь смотреть ужастики. Нет, это была не документалка. То есть фильм такой тоже есть.

Фильм про маньяка, которым пугали мою тетку в детстве, чтобы далеко гулять не уходила. Я много читала и смотрела про странных людей – и его не могла обойти. На его счету куча народу. За его преступления расстреляны двое или трое, его самого все не могли поймать, ведь он талантливый гипнотизер. Очень талантливый, мне такой никогда не стать. Это как Пушкин или Моцарт в области гипноза. Все думали, что он давно казнен и его имя осталось в учебниках и перестало появляться на страницах криминальной хроники. Но сейчас он где-то рядом. Я с ним в поезде ехала. Выходит, и в последний раз казнили не того.

Я опустилась на пол, уже с закрытыми глазами, и опять подумала, какой же он сильный гипнотизер. Уже сквозь сон услышала голос деда: «Ты помнишь, что у Падали бывают слуги? Вроде воровских наводчиков. Они приводят им жертвы, в надежде когда-нибудь дослужиться и получить вечную жизнь». Вечная жизнь для Антенны, для Андреича, для хозяина этого гаража… А иначе откуда у него здесь Падаль и почему она его не жрет?

…И эти спящие проводницы, и спящий машинист, и нападение Падали на поезд…

* * *

Я видела сон. Серая вода внизу, серый асфальт пристани, белый борт корабля. Мы причаливаем. Возвращаемся домой после нескольких месяцев отсутствия. Я бросаю канат. У меня красные обветренные руки с обломанными ногтями и выступающими голубыми венами. На правой – кольцо.

На берегу меня встречает Фиалка-младшая. Одна. Старший умотал на какие-то сборы: то ли спортивные, то ли военные, он их не считает, а я тем более. А я думаю: хорошо, что его нет. Мне перед ним чертовски стыдно, только вот не помню за что.

Ах да: я человек! Смешно звучит, а стыдно. Девять лет поста уже давно прошли, скоро еще столько же будет с того дня, как я стала человеком, а мне все еще стыдно. Рядом с Фиалкой-военным я чувствую себя дезертиром. Дезертиром, променявшим звериную силу на сомнительную спокойную жизнь.

Да какое там спокойную! Я больше не могу слышать запах Падали, заведомо зная, что она никуда не делась и может быть совсем рядом, только я не вижу. Я слаба, и часто болею, и больше не смогу никого защитить. Я даже мыслей чужих больше не слышу! Чувствую себя инвалидом из-за собственной глупости.

Нельзя побывать на войне и сказать: «Я больше не играю» (а война продолжается). Нельзя развидеть врага, когда уже видела. Он все равно будет рядом, только ты ничего не сможешь сделать: ведь ты уже сложила оружие. Это глупо – складывать оружие, когда война еще идет. Она тебя все равно достанет, и ты пожалеешь о том, что сделала, но будет поздно.

Глупо отказываться от собственной шкуры, надеясь, что станет легче.

Я потратила девять лет, чтобы сделать одну большую глупость. И еще почти столько же я о ней сожалею. И самое паршивое – что я не могу снова стать собой! Не знаю, что случилось с моими – кто умер, кто освободился, – но знаю точно, что таких, как я, в семье не осталось. Некому сделать меня прежней.

Надежда только на Фиалку-младшую, но что-то мне не хочется, чтобы она была похожа на меня.

…А она сильная уже сейчас, сильнее, чем я в ее возрасте. Оно и понятно: ведь ее тренирует Фиалка-старший. Вру. Дело не в тренере. Мы все трое знаем, в чем дело, но стараемся не говорить об этом. Потому что в нашей семье дезертир, и ему стыдно. И еще страшно.

Я спускаюсь, ступаю на твердую землю, Фиалка-младшая прыгает мне на шею, и я чувствую, что она уже не маленькая. Во сне не больно, но я слышу, как хрустит под Фиалкиным весом слабая человеческая спина, без того надорванная работой матроса.

– Как сходили? – Она никогда не скажет при моряке слово «плавать» – моя девчонка!

– Хорошо.

Я даю ей пакетик с ракушками и всякой девчачьей дребеденью, накупленной по базарам за время рейса. Она радостно ныряет туда и, ковыряясь, болтает о школе, мальчиках и аквариуме, который они с отцом притащили, пока меня не было. Умно. Рыбы не разбегутся, когда она начнет взрослеть по-настоящему.

Нет, три месяца без меня прошли гладко. Я же вижу по ней: ребенок и ребенок, пока еще не зверь. Возможно, уже на будущей неделе все изменится.

– Что хочешь на день рождения?

– Папа ведь уже купил аквариум. Да: девчонки придут, обещай не щупать их пульс и не заглядывать в зрачки. Они тогда думают, что ты врач, а не матрос, как я говорила. Они думают, я вру…

– Прости, не могу. Поверь, это меньшая неприятность из тех, что я тебе приготовила.

– Не выдумывай. Я все знаю, я много читала. Я очень хочу стать такой же, как ты.

Кажется, я сперва разревелась, а уж потом открыла глаза.

Я опять была собой, молодой и сильной, но мне по-прежнему было стыдно. Меня оглушал этот стыд дезертира. Стыд предателя, стыд труса!..

…Я проревела так минуты три, пока не сообразила, что еще не успела накосячить и все пока еще в моих руках.

Меня снова окружало это разноголосье чужих смертей, а из-под земли сочился тоненький запах Падали. Слуги! У них часто бывают слуги!

Я все еще здесь. Я все еще урод. Опасная Тварь. Таких, как мы, никто не любит. Один дурак нашелся – и тот во сне. Но мы нужны такие. У нас есть задача, у нас есть дело, с которым другие бы не справились. И мы должны оставаться собой, как бы ни хотелось сомнительной спокойной жизни. Банально, но именно в тот момент я это почувствовала.

…Почему приснился именно Фиалка – меня волновало в десятую очередь. Но, конечно, я его позвала.

* * *

Потом вскочила и стояла истуканом неведомо сколько, соображая, что со всем этим делать. Ждать. Антенна Андреич явится за мной, раз обещал. Странно, что Падаль не нападает. Наверное, еще рано для нее. Вот ночь настанет – тогда…

Я ходила по гаражу, ощупывая стены и роняя инструменты, когда в дверь постучали. Тюремщик бы открыл ее сам, значит…

– Кто там?

Тишина. А чего стучали тогда? И кто? На ощупь по стеночке я пробираюсь на стук и очень скоро напарываюсь на дверную ручку. Стучали.

– Эй! Кто стучит?

Тихо. Я стала ощупывать дверь. Железная, с обивкой, какие ставят в квартирах. Замочная скважина довольно большая. Я припала к ней, сложила руки рупором и рявкнула:

– Да кто там?!

– Ирка! Ты там? Жива? – рявкнули мне прямо в рот. Что ж, старичок Антенна хорошо позаботился о звукоизоляции.

– Халк! Как вы меня нашли?!

– Долгая история. Запомнили номер автобуса (это все Фиалка, он тоже здесь), дождались такого же. А потом выскакивали как дураки на каждой остановке и спрашивали, не видел ли вас кто. Повезло. Одна бабулька подсказала… Ты как? Чего тебе этот сделал?

– Ничего. А вы бегите! Это маньяк, слышите! И гипнозом владеет. Сами не вспомните, как оказались здесь со мной по кусочкам.

– А мы его по башке стукнули, – радостно сообщил Халк.

– Вон лежит. Что, правда маньяк? – О, Витек!

Наверное, это некрасиво, но меня тогда душил смех. Секунд пять я потеряла, гогоча как ненормальная над простотой и жизнелюбием курсантов.

– Да… Попробуйте поискать у него ключи. Холодно здесь, и Интернета нет.

Я шевельнула плечом и сбила со стены что-то цилиндрическое. Оно прикатилось мне под ноги: вдруг фонарь? Должно же и мне везти хоть иногда? Подобрала. И правда фонарь. Луч шибанул по глазам так, что я несколько секунд ничего не видела. Потом проморгалась и стала рассматривать дверь. Нет, назад я светить не буду, боюсь смотреть, что там, в темноте. Меня интересует дверь. Что за дверь вообще? Может, она мне по силам?

Малиновый дерматин, видавший виды. Замки как в городских квартирах. Железная коробка, железные петли, и сама дверь…

– Что там с ключами?

– Погоди ты! Обыскиваем…

Обыскивать они будут долго, а потом Антенна очнется. Ему все равно, насколько сильны курсанты: сумел перехитрить зверя – сумеет и их. Да и не будет он с ними церемониться как со мной: это меня он приберег для хозяев. Хотя, может, и курсантов им отдаст, тогда еще хуже…

Среди инструментов на стене я легко отыскала нож, стараясь не думать, что им тут делали. Обивка с моей стороны двери споролась легко, я только чуть потянула. Под обивкой – утеплитель и лист железа, как полагается.

А что я теряю? Врезала ногой по железу – и лист тут же провалился внутрь. Хорошая железка. Миллиметров пять. Я попыталась поддеть лист тем же ножом, но лезвие протестующе лязгнуло и улетело в темноту. Обломок ножа я все-таки припрятала, чувствуя себя героем игры-бродилки. Искать инструмент покрепче не было ни времени, ни желания.

– Ты что там делаешь?

– Танцую. Отойдите-ка от двери и от этого подальше отойдите. А лучше спрячьтесь, если бежать вас не уговоришь.

– Уверена?

– Валите уже!

Я еще разок ударила в дверь, и пробка, или что там внутри, полетела крошкой мне в лицо. Второй лист железа погнулся настолько, что я увидела лучик электрического света снаружи и кусочек физиономии Халка.

– Привет, красавица. Погоди, я тут ломик видел.

– Не надо!..

Мальчишки уже приладили лом и навалились со своей стороны. Черт с ними, не стала спорить. Методично лупила дверь чуть ближе к центру. Было тяжелее, но так их хотя бы не заденет железом. Наверное.

Листы потихоньку прогибались под ударами, но дыра на волю не становилась больше. Я лупила, ни черта не соображая, мальчишки возились с ломом. В зазор я фрагментами видела их мелькающие физиономии, лучики электрического света. Иногда попадало лицо Антенны на заднем плане. Он лежал без сознания, похоже на ступеньках, и без очков казался каким-то незнакомым. Хоть бы оттащили его куда. Оклемается же сейчас.

Я это почувствовала. Вот прямо сразу, до того, как дрогнули веки и дернулась верхняя губа, как у собаки в оскале. За секунду до этого в голове моей пронеслось чужое: «Черт, кто это?!» – и я запаниковала. Мне по-прежнему не пролезть. Мальчишки рядом, этот не вооружен, но он и с голыми руками опаснее роты солдат. Даже для меня. Я бестолково крикнула: «Бегите!», зная, что никуда они не побегут, и тут Антенна открыл глаза. Серые. Как и у меня.

Я зажмурилась, хоть это и бесполезно рядом с таким. И долбанула, пока могу, в край железного листа. Халка отбросило прямо на Антенну, Фиалка с Витьком устояли, они были чуть левее. Путь свободен. Я выскочила, ободрав плечо железным листом, схватила курсантов и даже протащила их несколько шагов по деревянным ступенькам вверх, где зиял дверной проем.

А потом я споткнулась на ровном месте, и мы все полетели на ступеньки носом. Простенький фокус начинающего гипнотизера, я так в школе делала. Простенький и всегда срабатывает. Антенне хватит этих полутора секунд легкого транса, чтобы подчинить нас всех.

Я даже вставать не стала: физически он ничего мне не сделает. Лежала себе носом на грязных ступеньках и бомбардировала маньяка картинками тюрьмы, овчарок, тесных и грязных камер. Он был на связи, мне было легко. Может, растеряется и даст мальчишкам пару секунд форы?

Вдох, раз-два, выдох.

Соберись, тряпка.

По сырой деревянной ступеньке, на которой я лежала лицом, кто только не ходил последние месяцы. И подростки, и взрослые. Я даже услышала запахи своего училища: форму-то в одной прачечной стираем, одним порошком.

Вдох, раз-два, выдох.

Как я раньше не нашла это место?! Ведь не так уж и далеко, – если бы искала людей, а не Падаль, могла бы найти. Но я искала Падаль, которая прячется под землей, какая глупость. Я не искала ни Виталика, ни ту Чокнутую из леса, ни тем более слугу Падали, который мог привезти сюда любого, не оставив следов. От него пахло мылом и глаженой рубашкой. Таких миллион! И только один из них Слуга.

– Здравствуйте, мальчики. А теперь сядьте и не мешайте мне. – Голос был ровный и уверенный для человека, который только что пришел в сознание.

Мальчишки рядом со мной зашевелились, усаживаясь поудобнее на пол. Черт, нет!

– Ира, выключи свет.

Я понятия не имела, где здесь выключатель, но он будто сам ткнулся в руку. Опять стало темно. Я поняла, что в этот-то раз я все вижу, и слышу, и отдаю себе отчет в том, что делаю. Значит, не так уж сильно на меня влияет Антенна. Антенна! К тому моменту как мы встретились, у нас уже наладилась связь не хуже, чем с дедом, я могла слышать даже то, что мне не предназначено. Выходит, и он мог. Он-то и перебивал дедовы сигналы. Черт, дед!

Где-то на полу лязгнуло железо и резко запахло Падалью.