Майор Кларк просматривал свежий номер «Вальдбургрундшау». Равнодушно перевернул первые страницы с международной информацией и репортажами о деловой и светской жизни. Что ему нужно было, знал он и без газет. Собственно, газеты он никогда и не читал, а лишь перелистывал, надеясь, что заголовок, рисунок или просто случайно выхваченное из полосы слово высечет в мозгу какую-нибудь новую идею. Реклама, объявления, адреса врачей и адвокатов, поэтически-графические гимны новому стиральному порошку и туалетной воде, реклама дамского белья, целая страница матримониальных объявлений — невесты, совсем юные, зрелые и пожилые ищут мужей, лихорадочно разыскивают тех, кто повел бы их по жизни, кто стал бы отцом их будущих или уже существующих детей, кто был бы, стал бы, удовлетворил, успокоил, утешил и так далее.

Было и такое:

«Кто любит, как я, Гете и спиритуализм, остро приправленную еду и токайское вино, бурную жизнь и интимные наслаждения? Он должен быть не ниже 1 м 75 см и не старше 30–35 лет».

В конце каждого объявления давался адрес, телефон, иногда даже указывалось, как добираться трамваем, где пересадка. Начиналась эпоха лихорадочных поисков брачных или хотя бы временных партнеров жизни, тысячи немецких женщин, отчаявшись от бесконечного ожидания своих мужей и женихов сначала с фронта, а потом из плена, теперь, когда даже эсэсовцы вернулись, милостиво освобожденные из-за колючей проволоки, пытались любой ценой урвать для себя на великом аукционе счастья хоть маленький кусочек, хоть крошечку и расхваливали на газетных полосах свои достоинства так же, как фабриканты зубных щеток расхваливали свиную щетину («натуральная свиная щетина из хорошо откормленных немецких свиней!»), из которой были сделаны их щеточки.

Кларк усмехнулся. Ему захотелось вмешаться в слепое распределение куцего счастья, послать на ярмарку человеческой суеты и свой товар, чтобы получить удовольствие от той кутерьмы, которая поднимется вокруг него. Подвинул листок чистой бумаги, быстро написал своим старым, верным «паркером»: «Удивительно молодой по нынешним временам (32 года), темпераментный мужчина, у которого от довоенной солидности остались только рост (1 и 80 см) и материальный достаток, хотел бы получить фотографию только от той, которая чувствует, что может стать равноценной партнершей». Вынул простой конверт, вложил свое объявление, потом подумал, вынул его, порвал, написал заново и указал адрес не свой, а ординарца. Чтобы сберечь хоть какую-то конспирацию. Написал еще одно письмо. К той, что любила Гете, спиритуализм и интимные наслаждения. Вызвал секретаршу, спросил:

— Вы не собираете фотографии киноактеров? Секретарша зарделась, прикусила губку.

— У меня есть только одна фотография.

— Вы можете мне пожертвовать ее? С условием, что я вам верну.

Она принесла фото Кларка Гейбла.

— Ого! — свистнул майор. — Да вам, оказывается, нравятся усатые мужчины! Начинаю отпускать усы!..

— Ах, что вы, шеф! — тихо сказала она. — Вы совсем…

— Совсем не похож на Кларка Гейбла, даже если бы отрастил и метровые усы?. Согласен! Не стану возражать. Но теперь я ваш должник, фрейлейн.

Вложил в конверт вместе с письмом портрет Гейбла, опять написал адрес своего ординарца, спрятал оба письма в карман.

Что это было? Авантюра заскучавшего холостяка? Мальчишеская выходка пожилого глупца, у которого застоялась кровь и захолодел от длительного ничегонеделанья мозг? Точного плана у него не было. Просто блеснула мысль. Выпадал случай, которым грешно было пренебречь. Из многолетнего опыта уже знал, что в запасе всегда надо иметь все, даже такое, что на первый взгляд покажется совсем ненужным и просто бессмысленным в работе. Оно не помешает. А порой может и пригодиться.

Несколько дней спустя на матримониальной странице «Вальдбургрундшау» между отчаянным воплем хорошо сохранившейся сорокапятилетней интеллектуалистки и обращенным к будущему избраннику сердца бодрым «Где ты?» двадцатидвухлетней учительницы, носившей очки (но они ей чрезвычайно шли), было помещено объявление темпераментного мужчины с наиболее ценимыми остатками солидности.

А пока в тихих озерцах женских и девичьих сердец бумажный камень газетного объявления вызывал высокие волны энтузиазма, на стол майора лег первый конверт, адресованный ординарцу. В обмен на карточку Кларка Гейбла восторженная любительница острых приправ и токая посылала свою фотографию и пылкие заверения в любви и еще во всем, что полагается в таких случаях.

Майор взглянул на лицо своей первой корреспондентки. Сочные губы, большие глаза, нервный нос, какой-то по-особенному женственный й: непередаваемо приятный и нежный овал лица. Не скажешь, что тут много красоты, но что-то необычное определенно есть. Неплохо для начала.

Он спокойно спрятал фотографию в ящик стола.

Утром следующего дня сержант высыпал на стол своего начальника несколько десятков розовых, голубых, зеленых конвертов из хорошей, еще довоенной бумаги, надушенных, порой даже с фамильными монограммами. Между первым и вторым завтраком майор аккуратно взрезал ножницами конверты, вытряхивал на стол фотографии. Кружась в воздухе, падали на стол твердые четырехугольники фотобумаги. На равнодушное лицо майора смотрели белокурые выдры и одутловатые с набрякшими щеками матроны, криворотые ведьмы и ясноглазые гимназистки, которые тоже входили в игру, торопясь ухватить самый лакомый кусок, чтобы не оказаться среди обделенных разинь.

Письма приходили теперь ежедневно, и ежедневно, между первым и вторым завтраком Кларк, запершись в кабинете, рассматривал десятки лиц, на каждом из которых вырисовывалась жажда счастья, и до сих пор еще не знал, зачем он это делает, ради чего затеял эту глупую игру.

Но наконец на пятый или шестой день, когда поток писем от претенденток на темпераментного, хорошо обеспеченного мужчину стал заметно уменьшаться, в руки майора попал конверт, внешне абсолютно ничем не примечательный, но в то же время какой-то словно бы знакомый, и майор, в предчувствии интересного приключения, вскрыл конверт чуть поспешнее, чем другие. На стол упала фотография, но упала не так, как другие, сразу изображением кверху, а наоборот, так что майору пришлось ее перевернуть. Еще когда переворачивал, увидел большие черные глаза, а когда положил перед собой изображение женщины с чувственным носом, узнал ее мгновенно. Это была та самая, что откликнулась на его письмо с Кларком Гейблом, любительница спиритуализма и острой пищи, загадочная женщина в этой растерзанной стране, лишенной малейшей загадочности, по крайней мере для него.

Это уже походило на настоящее приключение, началось нечто такое, чего он еще не переживал. Опять-таки, не имея еще точно намеченного плана действий, решил сконтактироваться с женщиной. Поглядел на оба ее письма. Гизела Кемпер, собственный дом в Бинендорфе. Телефон. Только предупредить о приходе, и она ждет, ждет, ждет… Видно, больше нечего ей делать, как только ждать. И это хорошо. Иногда наличие свободного времени у человека становится его величайшим богатством. Конечно, если бы она оказалась, например, баронессой с собственным замком и лесными угодьями, может, он и… Романтично, черт побери, приехать в Штаты и заявить друзьям о том, что у тебя есть настоящая баронесса, и замок, и лесные угодья… Потом вспомнил, что симпатии Гизелы Кемпер касается пока что Кларка Гейбла и «темпераментного, с остатками солидности», вспомнил также, что у нее не замок, а просто дом (и неизвестно какой), а еще вспомнил, что, начиная всю эту авантюру, он не имел в виду собственную женитьбу, не имеет и не будет иметь, наверное, никогда, и, усмехнувшись, взялся за свой «паркер».

Назначил Гизеле свидание в ресторане «Жаворонок», просил ее быть в субботу в восемь, в золотом зале, за крайним столиком, который он для нее зарезервирует.

После этого встал и пошел в офицерскую столовую, где должен был съесть свой ежедневный бифштекс с горошком и выпить теплый шоколад.