Цепь замкнулась. Живая цепь обвила окрестные горы, обложила самые густые темники, перекинулась через ручейки и потоки, отгородила таинственный свет пограничья от клокочущей жизни городов, от тихих домов маленьких поселков, от тропинок, по которым дети ходили в школу, и от больших шоссе, с неутомимыми труженицами-машинами на их крутых серпантинах. Солдаты стояли рядом с колхозниками, студенты — эти извечные мечтатели — выбрали себе мрачнейшие лесные участки, где каждое дерево и каждый куст обещают приключения, неожиданность и угрозу. Враг был где-то там, в большом кольце неизвестности, на одной из ветреных горных вершин или же в затишной пазухе долины, ощетинившейся остриями смерек, рано или поздно он должен спуститься в большую долину, к шоссе, к той широкой жизни, на которую замахивался своим появлением.

Осторожно выглядывая из-за деревьев, Ярема видел, как внизу монтируется большой человеческий круг. Вот реденькая цепочка из солдат пробежала над тем куском шоссе, что был всего ближе к Яреме, словно бы кто-то всемогущий засеивал тех солдат, и они под действием невидимых чар мигом вырастали на пустом еще мгновение назад месте, солдаты стояли так густо, что проскользнуть сквозь их цепь не могла даже и ящерица. Он понял это сразу, но понял также и то, что этот всемогущий страж пограничья действовал слишком прямолинейно, если не сказать примитивно, когда принимался перекрывать подступ к шоссе именно там, где неизвестный перешел границу. А если так, то он станет действовать совсем неожиданно. Он одолеет две горные вершины и выйдет к шоссе совсем в другом месте, далеко отсюда, так далеко, что мало кто сможет даже подумать о вероятности столь безумного поступка со стороны неизвестного нарушителя. И уж тогда-то он посмеется над солдатами, которые торчат здесь, и над тем первым своим противником на этой земле, который стремится поймать его в тенета. Ярема попытался представить неведомого своего противника, напрягая до предела волю, заставил свой мозг работать четко, точно и быстро и обрадовался, ощутив, как действительно четко и точно работает его мозг, и уже теперь ум противника казался Яреме ограниченным, неповоротливым, бессильным и немощным.

Это даже и не ум, а простейший рефлекс, примитивная способность отвечать на раздражение. Как у ребенка, что, обжегшись о плиту, обходит ее подальше и тут же обжигается о стекло лампы.

Несколько часов потратил Ярема на то, чтобы перебраться совсем в другое место, шел по когда-то знакомым звериным тропам своих побратимов-бандеровцев, легко шел, красовался каждым мускулом своего совершенного, натренированного, упругого тела, которое не только не утратило свою молодеческую силу, но, напротив, наливалось ею здесь, в этих диких горах, где начиналась когда-то его жизнь и где осталась его молодость. Он знал: достаточно ему нагнуться вон над тем листочком, и он найдет под ним положенную когда-то в укрытие частицу своей былой удали, и он наклонялся, и действительно находил, и дальше уже не шел, а почти бежал вприпрыжку.

Наконец он добрался до пологого спуска, поросшего густым лесом, до спуска, на котором весело журчал поток, и совсем не чувствовал себя утомленным, только чуть шумело в голове от непривычки к горному воздуху, и дышал он теперь чуть ускоренно, видно, в предчувствии близкой своей победы. Очутившись на выступе, с которого было видно далеко вниз, Ярема глянул туда. И содрогнулся. Почувствовал, какой он тяжелый, неуклюжий, усталый. Мозг лежал в голове тяжелым серым камнем и не выпускал из себя даже самой куцей мыслишки. Только и мог, что давал силу глазам (лучше бы они и не глядели), и глаза видели, как далеко-далеко внизу выкатываются из села (если бы мозг Яремы работал интенсивнее, он мог бы вспомнить, как полтора десятка лет назад в том селе они справляли рождество, как пили синеватый самогон и обнимали норовистых девчат) машины, полные людей, и как потом сворачивают машины на обочину шоссе, и люди выпрыгивают на землю и растягиваются цепочкой между деревьев и скал, точнехонько, как те солдаты по ту сторону гор. Только и разницы, что тут были не солдаты, а крестьяне, но это ничего не меняло в его положении.

Яреме стало жаль себя. Пробиться бог знают откуда, чтобы тебя здесь поймали как мокрую мышь? Потерять целые годы, чтобы теперь метаться между горами, натыкаясь на живую стену людей, которые его ненавидят и которых он тоже ненавидит, преступником бродить по краешку родной земли, которая не хочет принять блудного сына в свои уютные жилища, а выталкивает его прочь туда, где полтора десятка лет он уже переживал ужасающее ощущение конца всех концов?

Почему так несправедлива к нему судьба? Почему множество людей имеют хоть какое-то счастье, а он обречен блуждать всю жизнь, слоняться под чужими небесами, под чужими знаменами, под чужими окнами? Эх, почему, почему? Перед кем распустил нюни? Стоял, прислонившись к дереву, давал короткий отдых ногам, а больше — разбушевавшимся мыслям, а потом встряхнулся, как мокрый ястреб, лихим оком заглянул в долину, послал проклятие. Действовать, действовать! Он знал еще один выход на шоссе. У серых скал. Через каменные острия проберется он там, где даже ветер не прогонит сухого листка с явора, пересечет шоссе и очутится во влекущем безграничье, которое лежит по ту сторону дороги. За живым валом людских фигур, подкарауливающих его появление. Боже, какой широкий свет был там, по ту сторону шоссе! Пробиться, любой ценой пробиться туда еще сегодня.

Уже солнце клонилось за скалы, когда Ярема приблизился к острым копьям скал, вольготным чертороям, к ведьминым пристанищам, где не было места ничему живому.

…Внизу ждало его много здоровых парней. Студенты вместе с заводскими дружинниками выбрали для себя как раз эти забытые богом и людьми места — ну как нарушитель границы попробует прорваться именно здесь!

Он мог нагибаться теперь хоть перед каждой травинкой, поднимать хоть каждый листок, ощупывать каждый корешок, выступавший из земли, — ничто уже не прибавляло ему силы, даже не возвращало тех сил, что он истратил на целодневную беготню по горам.

Поплелся назад, опять на тот пологий спуск к далекому селу. (Может, все же вспомнил рождественскую ночь и теплые девичьи плечи под рукой? А как звали ту девушку?)

Сел под елью, чтобы не спускать глаз с кусочка шоссе, прислушивался к биению сердца в груди. Тьма шла на горы, выползала из долин, выпрямлялась в тишине, наползала на глаза; Яреме, и они медленно закрылись веками. Он дремал какую-то минуту, а может, и несколько минут и проснулся от острой мысли, что делает недозволенное. Испуганно встряхнулся, с удивлением отметил, что мозг снова работает удивительно четко и точно, рассылая по всему телу сигналы уже не предостережения, а тревоги. Рядом была опасность. Совсем близко. Ярема даже знал где: вон там, справа. Еще не поворачивал туда голову, не косил глазом, а уже чувствовал, что оттуда на него кто-то смотрит. Хорошо, что дремал, держа руки в карманах. Теперь мог стрелять немедля. Его учили стрелять легко, как дышать, и он умел это делать. Еще не шевелясь, изображая сонного, Ярема повел глазом вправо. Страх ударил ему в глаза черной молнией, пронзил все тело, обезволил на короткий миг руку, что держала в кармане автоматический пистолет. Только потому он не выстрелил, а потом уже было поздно.

Два живых существа смотрели друг на друга, глаз в глаз. Злой глаз человека и круглый, сверкающий глаз птицы, одинокого скворца, который отбился от своей семьи случайно, а может, и умышленно, чтобы поживиться у заблудшего человека крошкой или зернышком.

Злоба сменилась в человеческом глазу любопытством, угроза взорвалась вдруг радостью. Птица! Всего лишь скворец! Глупая птица, которая часто становится жертвой чрезмерного любопытства, вложенного в нее матушкой природой. Никакой не враг, не преследователь. Птица. Милое, теплое и чудесное существо, единственный его сообщник, заговорщик. Ага! Погоди. А сообщник ли? Заговорщик ли? Зловеще-черная птица с языком, как у бабы-сплетницы, с норовом вражеского разведчика. Он не может быть ему врагом, ничем не подтвердит, но ведь свидетель! Единственный живой свидетель, а ему они не нужны. Рука, державшая пистолет, выползла из кармана. Не думая, подчиняясь только инстинкту дикого, загнанного зверя, Ярема схватил палку, швырнул в скворца. Попал! Перебил крыло или просто оглушил. Скворец перевернулся на бок, закрыл черный кружочек глаза мягким, морщинистым веком. Ярема бросился к птичке, сграбастал ее в пригоршню, готов был рвать ее зубами, хотел задушить сразу, но от прикосновения к мягкому, сухо шелестящему перу, от тепла в руках опомнился.

Дул на скворца, пока тот не замигал бриллиантиками глаз, гладил ему перышки, бережно держал, чтобы по придавить сильными пальцами. Стоял какое-то время, мечтательно смотрел вниз, пока там не загорелись то в одном, то в другом месте огни.

Те разжигали костры. Отгораживались трескучей завесой огня от черной сырости ночи, от страха.

Ярема скривил в усмешке губы. Боятся. Неизвестность всегда страшна и неопределенна. Ни один из них не знает, где тот враг, зато он, Ярема, видит каждого из них, он знает свои пути, и он пойдет по ним твердо и неуклонно.

И спокойно пошел вдоль потока по склону, нацеливаясь на один из костров. Шел и гладил теплого скворца.

Не хвастал ни перед кем полковник Нелютов, что владеет даром физиономиста, но когда увидел перед собой задержанного немецкого туриста, то чуть не вскрикнул: именно это лицо он видел совсем недавно! Водянистые глаза, обрюзгшие щеки, искривленные в равнодушном презрении губы. Доктор из бандеровской тройки, сфотографированный когда-то британским корреспондентом в Вескидах!

Полковник насилу удержался от искушения сразу же допросить туриста, убедиться в своих предположениях. Хорошо понимал, что преждевременно может вспугнуть пташку; не имея в руках доказательств, все равно не выудит у доктора признания, зато даст ему возможность соответственно подготовиться к выкручиванию, на которое все шпионы мастаки.

Поэтому Нелютов распорядился пока что посадить доктора под стражу, а сам позвонил в отряд, вызвал оттуда людей, чтобы забрать с заставы задержанного, а заодно попросил заехать к нему домой и взять там небольшую передачу. Жену предупредил, чтобы приготовила газету, которая у него отложена там-то и там-то.

Ходил по двору заставы, нервно курил; капитана, рвавшегося в горы, где до сих пор продолжались безрезультатные поиски нарушителя, не отпустил, велел ждать, пока не переправит немца в отряд, даже накричал на Шепота, когда тот стал умолять полковника и доказывать, что его, капитана, место там, с его людьми…

— Не учите меня, где ваше место!

Невидимый аноним стоял за плечами полковника, сочувственно вздыхал: «А что я говорил, разве я не предупреждал вас? Вам было известно еще месяц назад, что ни участке заставы капитана Шепота могут пройти враги…»

А будь оно все проклято японским богом! Какое глупейшее совпадение!

Полковник резко поводил плечами, словно хотел прогнать анонима, но тот шел за Нелютовым и все шептал, шептал…

Приехали две машины из отряда. Офицер передал полковнику привезенную из дому газету. Нелютов чуть но бегом бросился в комнату начальника заставы, закрылся, разложил на столе газету, глянул. Доктор стоял между двумя бандеровцами, тот самый доктор, что сидел за стеной. Ну, наконец-то мы узнаем имя этой птицы, хотя джентльмены из британской газеты и скрывали его так тщательно!

Полковник позвал капитана Шепота, велел привести доктора. Того привели, он встал у порога, вновь завел про свое возмущение и про нарушение прав свободного человека, европейца…

— Вы знали куренного Грома? — спросил его быстро Нелютов.

— Не понимаю вас, — надменно взглянул на него Кемпер.

— Так, так… А капеллана Прорву, бандеровского священника Прорву знали?

— Еще раз повторяю, что не понимаю вас, — сказал оскорбленно Кемпер, пошевелил пальцами, подергал ими, словно стряхивал подозрение, что могло к нему прилипнуть. — Надеюсь, это не имеет отношения к моей задержке? — Чуть не вымолвил «к аресту», но сдержался, еще надеялся на чудо, еще не верил в полный провал, хотя все внутри похолодело, и бабий тонкий голос приговаривал в ушах: «О, ужас, они все знают! От них не скрылось ничего! Они следят за мной вот уже двадцать лет!.. Они знают, наверное, и про концлагерь…» Удачливый колобок наконец попался. Бежал и от одних и от других, ба-тюня Отруба пропустил, пропустила учительница, поляки не получили его, зато этот капитан с бровью, поднятой, как курок револьвера, схватил его и теперь уже не отпустит.

— Просил бы вас не шантажировать меня, — твердо сказал Кемпер, — и дать мне возможность встретиться с соответственными государственными работниками вашими if… — он сделал для значительности паузу, — работниками посольства Федеративной Республики Германии.

— Вам будет предоставлена такая возможность, — спокойно пообещал Нелютов, — я обещаю вам и гарантирую. Это наш долг, можете не беспокоиться. А пока что, для завершения нашего знакомства, не были бы вы так любезны взглянуть вот на это фото?

— Меня в данную минуту не интересуют никакие фото, — отрезал Кемпер.

— Капитан, покажите, пожалуйста, господину доктору…

Шепот взял газету, сам бросил взгляд на полинявшую фотографию, поднес ее Кемперу.

— Я протестую, — слабо промолвил тот, не зная, против чего он протестует, ибо мог ведь не смотреть, мог отвернуть голову, зажмурить глаза, мог, но не сделал этого, покосился на фотографию, мигом узнал и себя, и куренного Грома, и любимого пана Яра. Только глупец мог отрицать дальше. Доктор мигом сообразил, что у русских, кроме этого снимка, ничего нет, очевидно, они ведут картотеку всех, кто выступал вместе с бандеровцами против коммунистов, и он провалился не как шпион полковника Хепси, не как военный преступник, экстрадиции которого требуют поляки, а прежде всего как бывший сообщник и помощник бандеровцев. Это еще не так и страшно, если бы не примешивались дополнительные обвинения в шпионаже. Но и это не так страшно, как поляки с их экстрадицией, трибуналом и непременным расстрелом, а то и виселицей.

— Что ж, — сказал Кемпер, я действительно вспоминаю этих господ, но… один из них убит вашими… вашим пограничником, а другой… Другого я не видел свыше десяти лет. Кажется, он тоже убит, линчеван солдатами за убийство американского майора… Вас удовлетворяют столь исчерпывающие сведения?

— Пока что совершенно, — сказал устало полковник Нелютов. — Выведите господина доктора.

Когда тот вышел, капитан Шепот, не возвращая Нелютову газеты, сказал:

— Очевидно, это он.

— Доктор? Конечно же он! Вы видели, как он сразу сориентировался! Понял, что тут может заработать смягчение своего приговора…

— Я не о докторе.

— А о ком же?

— О священнике Прорве.

— А его-то вы откуда знаете? Тоже встречали, как сегодня доктора?

— Не знаю, может, и встречал (черное лохматое лицо, разинутый в крике рот, огонь из рук, боль, беспамятство… когда это было? и с кем?), не в том дело… похож он очень.

— На кого похож? Что за ребусы, капитан?

— На мою тещу похож. Те же глаза, нос, губы…

У полковника за плечами тихонько хихикал невидимый человек: «Ну, что, полковник Нелютов? Не я вам говорил!»

В комнату влетел дежурный по заставе, вытянулся перед полковником:

— Разрешите доложить, товарищ полковник.

— Рассказывай.

— Группа старшины Буряченко нашла в горах вещи.

— Что за вещи?

— Одежду, оставленную нарушителем.

— Ага, нарушитель, выходит, бегает голеньким. Может, утопился? Едем туда, капитан… Отправляйте задержанного, и немедленно едем.

Собака нашла нейлоновую сумку с одеждой, когда уже смеркалось. Сержант-инструктор дал две ракеты: зеленую и белую, что должно было обозначать важное известие. Группа старшины Буряченко немедленно бросилась туда. По рации Буряченко держал связь с заставой и сразу сообщил о находке. Сержанту-инструктору велел искать след, но собака дальше не шла, как будто нарушитель провалился сквозь землю. Может, пошел в долину по узкому ручейку? Но где-то же должен был выйти из воды на берег.

— Спускайтесь вдоль ручья, — распорядился старшина. — Я буду ждать полковника и начальника заставы.

Нейлоновая торба была крепко привязана в густом смеречнике над истоком горного ручья. Видно, у нарушителя не было времени закапывать свои шмутки, а может, не мог допустить, что его будут искать так высоко. Одежда — вся мокрая, хотя сама торба и не промокла: была, прорезинена изнутри. Отсюда старшина сделал вывод, что неизвестный переоделся в сухое. Так он и доложил полковнику и Шепоту, когда те через некоторое время на взмыленных конях взобрались на гору.

— Что это он вместо того, чтобы поскорее спускаться в долину, ударился вверх? — удивлялся Нелютов, осматривая мокрую одежду. — Впечатление такое, что он не спешил отойти от границы, не углублялся на нашу территорию, а шел все время вдоль линии границы, словно имел намерение удрать назад. Главное же: все время карабкался вверх. Сумасшедший какой-то. Кто это догадался искать еще и здесь?

— Я послал, — сказал капитан.

— Удивительный маршрут, — пробормотал полковник зачем-то меряя найденные брюки на своих разведенных в стороны руках. — Ишь, такой ростом, как и я. Метр и восемьдесят два сантиметра. Ничего себе парняга.

— Прежде всегда так ходили здесь бандеровцы, — сказал Шепот, — непременно, бывало, заберутся на самые верхи гор, высмотрят, где и что, разведают подробно, а уж потом идут наверняка. Кроме того, в эту ночь в долину летели такие потоки, что тот не решился в них полезть, мог бы и не вернуться больше… Решил, видно, переждать ливень, поглядеть, как оно и что. Значит, снова получалось так, что надо было ему карабкаться вверх. Конечно, если бы гнались за ним, наседали ему на пятки, то он либо сразу побежал бы назад, либо действительно углубился на нашу территорию. Но раз у него было время, то решил действовать спокойно и с точным расчетом. У дозора он выскользнул из-под носа, может, даже пропустил их мимо себя, убедился, что обманул, и уже после того успокоился окончательно.

— Прекрасно, прекрасно, — бормотал полковник и все не мог оторваться от одежды неизвестного.

— Крой заграничный, но меток никаких, — заметил старшина, — даже на пуговицах ничего нет. Нитки сороковой номер.

— Сороковой, сороковой, — отозвался полковник, — приедут эксперты, они установят, откуда эти тряпки, из каких стран. А нам надо бы хозяина поймать да одеть его снова, а то ведь… голенький. Такой крупный мужчина и голый. Скандал…

Полковник прищелкивал языком, никак не мог успокоиться, что нарушитель такого роста, как и он сам.

— Тут нужно сейчас перебрать все варианты, — скромно вмешался Шепот, — во что бы он мог переодеться? То есть., под кого замаскироваться?

— Под кого? Под попа Ипата, у которого борода — лопата, — хмыкнул полковник. У него никак не выходило из головы, что нарушитель ростом метр и восемьдесят два сантиметра. Если принять во внимание, что и он, полковник Нелютов, тоже… и если сравнить его, полковника, с арестованным сегодня немецким доктором, а потом… также сравнить доктора с тем высоким молодым бандеровским священником, то… получается очень смешная вещь: бандеровский священник Ярема Стыглый тоже был роста приблизительно, такого, как и полковник Нелютов. Ну, так… А дальше? А дальше выходит, что…

Полковник Нелютов даже сердито сплюнул.

— У вас папироса есть, старшина? — спросил он.

— Не курю, товарищ полковник.

— Все вы тут некурящие: и ваш начальник, и старшина, и застава вся некурящая…

Он еще хотел добавить: «Только шпионов пропускать мастаки», но не сказал этого, ибо это было несправедливо и оскорбительно. Ведь задержали доктора? Не он, полковник Нелютов, и не кто другой, а именно капитан Шепот задержал. Чудом каким-то почувствовал врага — и вот!.. А этот мастер переодевания и перевоплощения, кто он? Неужели действительно препожаловал сам Ярема Стыглый? Чудеса! Похоже, что вся фотография из старой английской газеты пожаловала к нам, как в фильме!

Аноним стоял у полковника за спиной и хохотал. Гага-га! Досиделся, полковник! Дождаться еще тебе куренного Грома — и полный боекомплект негодяев на участке одной заставы! Вот так, полковник!

Действительно, если бы кто-нибудь сказал сейчас Нелютову, что куренной Гром здесь и работает неподалеку лесником или инженером в районе, он бы поверил. Да и как не поверишь?

— След хоть нашли? — сердито спросил полковник.

— Собака не берёт, — доложил сержант, который но отходил от начальства.

— Не берет, не берёт… Надо, чтобы взяла! Беспорядок у вас на заставе, капитан.

— Так точно, товарищ полковник.

— Не так точно, а надо искать! Перетряхнуть все леса, горы посдвигать в стороны, заглянуть в тартарары, а найти этого с…

Чуть не сказал: «священника».

Костры пылали вокруг, как огненный обруч в цирке, через который прогоняют дрессированного тигра. Ало пылает обруч, огненные всполохи мелькают в неподвижных глазах зверя, замирает от страха его мощное тело, но бич дрессировщика угрожающе щелкает над самым ухом, и тигр, преодолевая отчаяние, летит сквозь огненное кольцо, зная, что там, по ту сторону, там тишина, покой, там он сможет расслабить мускулы и на миг закрыть глаза, чтобы дать им хотя бы короткий отдых. А пока он прицеливается к прыжку и, когда прыгает, даже не мигнет своими остекленевшими глазами. Горит шерсть на брюхе животного, смердит паленым, но что там тигру до пучка опаленных волос, когда он знает, что по ту сторону обруча — покой, свобода и награда!

А Ярема знал: ему надо проскочить на ту сторону огненного кольца так, чтобы не прижгло ни одной волосинки. Ибо если осветит его хоть одна искра, тогда конец, тогда он сгорит и оставит тут не только пучок смолянины, а всю свою шкуру. Поэтому прицеливался к прыжку еще точнее и напряженнее, чем цирковой тигр. Шел теперь вдоль фронта пылающих костров, шел невидимый, хотя сам видел все, гладил маленького скворца, неожиданный избавительный дар судьбы, присматривался к людям, что спокойно стояли и сидели вокруг огня, подбрасывали в пламя сухой хворост, вели неторопливые разговоры. Выбирал, куда броситься, куда приставь, не хотел сворачивать туда, где стоят молодые, так как молодые всегда более подозрительные, тщеславные, и каждый из них мечтает поймать нарушителя границы, в то время как пожилые думают только о покинутых домах и теплой постели, а еще голова у них забита хозяйственными заботами, потому: что ведь ливень наделал беды везде. Была у него неопределенная надежда также на то, что кто-нибудь из пожилых крестьян вспомнит его лицо, и не так вспомнит, чтобы узнать совсем (ибо они, наверное, выбросили из головы страшные годы бандеровщины), а только черкнет краем памяти, но и того достаточно для успокоения человека. Скользнет лицо перед глазами его памяти, и он, сопоставляя этот образ с тем, что сохраняется где-то в отдаленнейших извилинах мозга, все же признает тебя своим.

Свернул в освещенную полосу леса, шел теперь между двумя кострами так, словно просто переходит от одного к другому, спокойно гладил птицу, подавляя в руке дрожь, раздавшуюся в предплечье и угрожавшую дойти до пальцев. Когда приближался к костру, ему навстречу смотрело несколько человек. Зоркие глаза горцев, глубокие, с ночной чернотой и непостижимостью в глубине. Если в его глазах промелькнет хоть искра страха, затлеет хоть малейший уголек нерешительности, они заметят его, и тогда…

Не спеша подошел к огню, расстегнул пуговицу на меховом жилете, сказал:

— Вот, нашел в лесу. Будет хлопцу забавка…

Раздвинулись, давая место поближе к огню. Кого хотели согреть: его или скворца? Один дымил трубкой из-под обвисших усов, смотрел на руки Яремы, другой погладил птичку, как будто хотел убедиться, что она настоящая. Ярема попросил табаку. Умышленно вынул из кармана обрывок газеты, чтобы видели: местная, дал подержать скворца тому, что погладил его, сам свернул цигарку, смачно затянулся, сплюнул в огонь, аж зашипело, немного постоял, сказал скворцу:

— Ну, малой, пойдем к своему огню.

И скворец, согревшись и, может, обрадовавшись людям, свистнул раз и другой.

К другому костру Ярема не подошел. Незаметно свернул в темноту, стал тихо отдаляться от пылающего рубежа. Шел долго, боялся ускорить шаг, как ему ни хотелось, еще не верил в то, что вырвался, не верил в свободу, в освобождение, в победу. Но когда засерела лента шоссе, отбросил все страхи, и колебания. Пусть стерегут пустые горы и чернолесье! Его уже там нет, он там, где должен был быть, куда вела его ненависть, он сделает теперь все, что хотел, что намеревался сделать!